Во дворе ребятишки лепили снежную бабу. На широкое туловище прилаживали маленькую голову. Голова то кособочилась, то запрокидывалась назад. Вадим Федорович подошел к ним, прокатил ком по снежной целине, отчего он сразу стал в два раза больше, и крепко насадил на туловище.
– Дяденька, приделайте снеговику нос, – попросила розовощекая девчушка в короткой белой шубке. – Нам не достать.
– Какой нос – длинный или короткий? – серьезно спросил он.
– Длинный, длинный! – хором закричали ребятишки.
Он встал на спинку скамьи и, дотянувшись, отломил от старой липы сухой сук. Тот как нельзя впору пришелся снеговику. Пришлось сделать и глаза, вставив два кусочка черной коры. Отойдя назад, полюбовался на дело рук своих и остался доволен. У парадной еще раз оглянулся и, немало озадачив ребятишек, громко рассмеялся: снеговик вдруг разительно напомнил ему плешивого Лукова…
3
Поздно вечером в квартире Лукова пронзительно зазвонил телефон – так могла звонить только междугородная. Трубку подняла жена: Луков чистил на ночь зубы в ванной.
– Тебя из Волгограда, – позвала жена. – Приятный женский голос…
– Кто бы это мог быть? – пробормотал Николай Евгеньевич, подходя к аппарату. На подбородке белело пятнышко от зубной пасты.
Звонила Зина Иванова. Голос у нее действительно был приятным.
– Я только что прочла в журнале вашу статью, – говорила она. И слышимость была на удивление хорошей. Жена стояла в дверях кабинета и смотрела на него. – Мы не согласны с ней, Николай Евгеньевич!
– Кто это мы?
– В институте была читательская конференция по книгам Вадима Казакова, выступали студенты, аспиранты, преподаватели – и все хвалили их… И вдруг такая статья!
– Вы уж простите меня, что не погладил его по головке… – добродушно заметил Луков.
Он уже и думать больше не хотел о Казакове. Ему приятнее было вспоминать телефонный разговор с Леонидом Ефимовичем, который одобрительно отозвался о статье и сообщил, что уже кое с кем переговорил насчет приема Лукова в Союз писателей…
– Я всю ночь писала отчет об этой конференции… – звенел в трубке голос Зиночки. – Один экземпляр – в нашу газету, а другой вам пошлю, ладно?
– Присылайте, – усмехнулся Николай Евгеньевич, а про себя подумал: «И охота ей такой ерундой заниматься?» – Да, а зачем она мне… ваша… корреспонденция?
– Мы ведь не согласны с вами!
– И ты думаешь, твоя статья заставит меня изменить мнение о Казакове?
– Там будет много подписей…
Повесив трубку, он проворчал:
– Дура! – Но, увидев, как дрогнули губы жены, небрежно бросил: – Да не тебе я… Провинциальная глупышка позвонила, видите ли, ей не понравилась моя статья…
– Про Вадима Казакова? – уточнила жена. Она все статьи мужа читала. – Я тоже от кого-то слышала…
– Что ты слышала? – вскинулся он. – Надоел мне этот Казаков и разговоры о нем!
– Мало ли что люди болтают…
– Я не хочу о нем говорить! – повысил голос Луков.
Жена надулась и ушла, а он долго еще сидел в кабинете и смотрел в окно на сверкающую переливчатыми огнями ночную Москву… Его шеф в институте вчера сказал, что он не разделяет мнения Лукова о Казакове, и очень лестно отозвался о ленинградце. А шеф – членкор! Заведующая отделом критики журнала тоже позвонила и сообщила, что пришло несколько писем от читателей, которые не согласны с оценкой творчества Казакова…
Но были люди, которые хвалили его статью… Вот их мнение много значило для Николая Евгеньевича! Эти люди поддержат его, помогут вступить в Союз писателей. Чем же все-таки насолил им Казаков?..
И все-таки что-то терзало Лукова. Может, звонок этой девчонки из Волгограда? Или неодобрение шефа?..
Луков достал из ящика письменного стола трубку, марочный табак в красивой круглой коробке, набил ее и закурил. Вообще-то он не курил, так, изредка в гостях баловался, а трубка и табак остались из прошлого… Он подражал руководителю своей научной работы, который курил трубку и имел к ней разные хитроумные приспособления для набивки табака и чистки от никотина. Защитившись, он сразу перестал курить трубку: от кого-то услышал, что немудрено приобрести рак губы или языка… Дым щекотал ноздри, Николай Евгеньевич старался не вдыхать его в себя. Видно, запах быстро распространился по квартире, потому что скоро в кабинет снова заглянула жена и ахнула:
– Коля, ты с ума сошел! Прекрати сейчас же дымить! У тебя совсем недавно был бронхит. Забыл, как я тебя отпаивала горячим молоком с содой?
– Подумать только, звонит домой и выговаривает… – не мог успокоиться Николай Евгеньевич.
– Кто она? – осторожно спросила жена.
– Ничтожество, – отмахнулся он. – Была в Ялте, где я вел семинар начинающих писателей.
– Понятно…
– Что тебе понятно? – отмахнулся он. – Сколько я провел этих самых семинаров…
– Но никто из студентов не звонит тебе так поздно… – ввернула жена. – И откуда ей известен наш телефон?
– Послушай, я устал, а мне еще надо немного поработать, – сказал он, кивнув на пухлую рукопись книги о Вячеславе Шубине. – Откуда я знаю, чего этой дурочке – я уж не помню, кто это, – взбрело звонить мне по поводу статьи о Казакове? Видно, его ярая почитательница, раз наговорила мне столько гадостей…
– Не задерживайся долго, – заботливо сказала жена. – Потом не уснешь.
Монография о Шубине уже стояла в плане московского издательства, летом уйдет в производство. Вячеслав Ильич Шубин завалил его разными материалами о себе и вообще проявлял большую заботу о книге. Пробил ее в издательский план на ближайший год. Шубин посоветовал подавать документы в приемную комиссию, он уже кое с кем переговорил, так что к осени его заявление разберут, он, Шубин, не сомневается, что Лукова примут к Новому году в Союз писателей…
Познакомившись с творчеством Шубина, Луков пришел к выводу, что тот довольно слабый писатель, в своих книгах он повторяется, более-менее ничего у него обстоит дело с рассказами, повести слабые, а до романа ему вообще не подняться. И тем не менее Николай Евгеньевич поставил на верную лошадку. Во первых, книга выходит без всяких хлопот – уже и рецензенты подобраны, – во-вторых, Шубин в благодарность за монографию обеспечивает стопроцентное прохождение Лукова через приемную комиссию. И с секретарями правления – последней инстанцией – у Шубина самые наилучшие отношения. Так что, как говорится, дело в шляпе…