Если они нам хотели отомстить за своих, порезанных на ленточки – они не срастаются обратно, так и остаются – то получилось очень здорово. Мы не знали, куда податься. Можно было только тыркаться наугад среди камней, костей, волосни и всякой дряни в поисках пути наверх.
В принципе, климат Бездны в этих широтах довольно теплый, но это на поверхности. Тут, внизу, тепло было только местами – и именно теми местами, где гаврики жили. Они выделяли энергию, вся их техноорганика выделяла энергию, культура тоже, похоже, выделяла какую-никакую энергию, и там было тепло и влажно, как в ванной комнате, когда горячая вода течет. Но чем мы больше удалялись от города, тем становилось холоднее. Темнее, хоть нигде не полная темнота, холоднее и затхло. Заплесневелый погреб.
А в погребе живут слизистые мокрицы длиной с руку, волосатые. И маленькие слепые твари, типа самоходных котлет из красного шевелящегося фарша, тоже волосатые, но не настолько. И тени в светящихся стенах и в колоннах, то ли живые, то ли это не жизнь, а одна видимость. И вся эта нечисть нас очень не залюбила. Весь воздух в подземельях пропитывала сплошная ненависть, капельку разбавленная страхом.
Они все там были симбионты: гусеницы, слизни, мокрицы, ползучий фарш, даже культура. И по своим каналам очень быстро сговорились не давать нам уйти спокойно. Они, я думаю, действительно были в своем роде разумными – понимали, что если нам все будет просто и легко, то мы можем и повадиться к ним сюда ходить за их жратвой. И в конце концов им станет нечего жрать нам на радость. И население Бездны решило, что существование людей на этой территории ни в коем случае не должно казаться малиновым сиропом – чтобы никаких левых искушений у нас не возникало.
Они были ужасно терпеливые и осторожные. Они знали, что это их территория, которую мы, в силу собственного человеческого несовершенства толком освоить не можем и чувствуем себя тут неуютно и тревожно – а поэтому вляпаемся в какую-нибудь дрянь рано или поздно. И выстраивали незаметные ловушки по всему пути нашего следования.
И мы только старались отслеживать малейшие изменения обстановки, а обстановка менялась быстро. Тут же казалось, что кругом ничего живого, только камни – и тут же из трещин вдруг прет волосня, а сверху ползут какие-то светящиеся сопли и вид у них нехороший. И карабкаться вверх по той же стене, с которой они лезут вниз, может только законченный идиот.
Мы бродили часов семь в общей сложности, пока не поняли, что уже с ног валимся от напряжения и усталости. Тогда мы разрешили себе по глоточку воды и разделили плитку шоколада. И я говорю:
– Малек, хочешь – поспи, я покараулю.
– Давайте, – говорит, – сначала вы, Фог. Мне не хочется спать.
А у самого синяки под глазами и физиономия в одночасье осунулась.
– Нет, – говорю. – Первый – ты. Приказ.
Мы выбрали местечко между валунов без трещин, подальше от сплошных стен, с гладким полом. Я сел спиной к стене; Укки помялся и устроился-таки у меня на коленях, в обнимку с мечом.
– И все-таки, – говорит, – вы напрасно приказали мне, Фог. Я в полном порядке, – и отключился.
Я больше присматривал за обстановкой, но и за ним – тоже. Спал он беспокойно, дергался, как щенок, вертелся – и я даже сквозь комбез чувствовал, какой он горячий. Все это выглядело так, будто он болен – а наш диагност из аптечки выдавал «норму данного организма», правда, «экстремальную норму», но все-таки больным его не считал.
Укки проспал часа два. Я думал, дам ему еще часок – но он вдруг проснулся, резко, как пружиной подброшенный. Подскочил – и через миг оказался шагах в трех. И сна – ни в одном глазу, щеки горят, глаза дикие, и эта улыбочка, уже окончательно сумасшедшая.
Я говорю:
– Укки, малек, ты что? Все в порядке, все тихо. Проползла какая-то сикараха, но особенно не приближалась. Успокойся.
А он выслушал, улыбаясь этак нежно, зло и снисходительно, и говорит:
– Прости, Фог, так вышло. Это от меня не зависит, – и тянет меч из ножен.
– Блин, – говорю. – Что «не зависит»?
– Оно пришло, – говорит. – Понимаешь? Время любви. Мое время любви. Прости, – и встает в боевую стойку. Я ее миллион раз видел – он ее еще на Мейне каждый день отрабатывал.
Я тоже встал. И мне уже было крупно не по себе.
– Поздравляю, – говорю, – с началом времени любви, Укки. И дальше что?
Он мотнул головой, откинул челку со лба – и атаковал. Дивная картина – красиво и точно, как учился. Как в балете. Если б не моя пилотская реакция, меч бы прошел насквозь где-то в районе печени.
Я еще не мог взять в толк, в чем дело. Только шарахнулся. И говорю: