Бывает, конечно, всякое. Укки рассказывал, что один его знакомый из старой компании был до такой степени влюблен в главаря шайки, что вызвал того на поединок без всякой надежды и сам сражался только для проформы. Главарь, кстати, уже был женат, но этот фантик так ошалел от сильных эмоций, что стал младшей женой и решительно ни на что больше не претендовал. Ну все-таки и воля, и наклонности у всех разные. Хотя слабость очень не приветствуется. Насколько я понял, намекнуть своей родне и окружению, что тебе больше хочется детей и домашнего уюта, чем боев и походов – смерти подобно. Все, кто ни попадя, будут ноги об тебя вытирать.
И в конце концов, продадут или сделают еще что-нибудь такое же гадкое.
Так что я слушал Укки и радовался, что родился не на Нги-Унг-Лян. Но это все были еще цветочки.
Надо ведь было с ним самим что-то решать. Потому что он – мой трофей. А я ни разу не фехтовальщик.
Всем известно, что люди разных рас, в принципе, могут иметь общее потомство. Но мой пилот-то – нелюдь. И я просто не представлял себе, что делать.
Да, в сущности, ляд с ним, с потомством! Я никак не мог решить, как мне ко всему этому относиться. Я же до сих пор считал Укки мужчиной без всяких левых заскоков, а он мне всячески давал понять, что он без всяких левых заскоков в высокой степени. Левые заскоки на Нги-Унг-Лян – порок, достаточно отвратительный, но, надо сказать, не распространенный. У них же главный стимул – бой, адреналин, кровища, а если кто отказывается – так он трус и дезертир, сопля и ничего больше. Чистый Укки к таким вещам, натурально, ничего, кроме омерзения, не испытывал.
Я тоже.
Но у меня в голове было натуго завинчено, что мужчина есть мужчина, а женщина есть женщина. И посоветоваться совершенно не с кем – ну как ты кому-то чужому опишешь такую проблему? Ведь мало того, что не поймут, так еще и на смех поднимут. А такого довеска к репутации нам не надо.
– Ну хорошо, – говорю. – Сам-то ты как думаешь дальше, Укки?
Он помолчал, видимо, действительно размышлял, и говорит:
– Знаешь, Фог, вообще-то я был настроен на победу или смерть. Но это пока мы с тобой не побегали по той пещере. У меня не было подобного опыта, понимаешь? Это вроде сказки, которую мне мама в детстве читала, про короля и его оруженосца. Как король не мог найти достойного рыцаря, а паж защищал его, совершал подвиги и вообще… – потерялся, замялся, закончил, – король потом его вызвал…
– А если бы паж победил, – смеюсь, – ваш король стал бы королевой? В смысле, паж получил бы корону, да?
Укки совсем смутился, даже покраснел, хотя не в его обычае, еле выговорил:
– Это же сказка…
– Ну-ну, – говорю. – Но ты такой возможности для себя лично не исключал?
Он спрятал нос в ладони, то ли хихикал, то ли всхлипывал. Потом говорит:
– Фог, ну пожалуйста, перестань меня дразнить!
– Нет тебе пощады, – говорю. – Ты же ничего обо мне не знал, зараза мелкая, ты не знал, что люди иначе устроены. Ты же рассчитывал, что я, в принципе, могу стать твоим трофеем, паршивец. И какую же змею я на груди пригрел, люди добрые!
Тут уж никаких сомнений у меня не осталось. Этот гаденыш уткнулся в подушку и пытался не ржать громко. А я, все это уже отлично понимая, почему-то не мог на него всерьез сердиться. А мог только на уровне желания влепить пендаля, чтобы смеяться перестал.
Неважный, кстати, способ успокоить. Укки все равно пробивало на хихиксы. Он смотрел на меня, прикусив себе палец, и по глазам было видно, как ему хочется смеяться.
– У вас на Нги-Унг-Лян все чокнутые, – говорю. – И ты, как все.
Он отсмеялся, наконец, стал серьезным и говорит:
– Ты же знаешь, почему я попросил пощады, Фог. А спрашиваешь.
– Ничего, – говорю, – я не знаю. Ты не отвечаешь прямо.
И у него снова сделался вид «ах, как все очевидно для всех, кроме тебя».
– Хорошо, – говорит. – Только имей в виду, у нас на Нги-Унг-Лян чокнутые говорят такие вещи только один раз. И на повторение не надейся. Для меня достаточно поражения в поединке, – помолчал минуту и выдал. – Я тебе верю, Фог. И могу… тебя любить…
Если ему хотелось, чтобы меня шарахнуло по мозгам, то он вполне достиг.
– Молодец, – говорю. – Лихо. Но я уже думал, не стоит ли нам с тобой забыть об этом поединке, а тебя отвезти домой, на Нги-Унг-Лян. Ну что тебе делать на Мейне? И со мной? Ты сглупил, потому что людей не знал, а я… гм-м… ну какой я тебе победитель? Вернешься в свой мир, будешь считать, что ничего не было, найдешь себе настоящее…
Но тут у Укки такое лицо сделалось, что я заткнулся. Такая мина, будто я его снова ударил, но не под дых, а ножом в спину. Он ни слова не сказал, но я все понял. Он совсем раскрылся, а я его предал. И это был сплошной темный нестерпимый ужас.