А потом в один день все резко изменилось. Во время перемены Джина заметила полное охлаждение к ней. Кое-кто даже отворачивался, как будто от нее исходил неприятный запах. Молчание вокруг сгущалось. Стоило Джине подойти к группе подруг, как все разговоры сразу умолкали.
Вот тогда-то ей и удалось краем уха расслышать, как Люси Харрисон шепнула стоящей рядом девочке: «Да ведь Майк О'Коннор — не ее отец!» Люси только что пришла на занятия после трехнедельного отсутствия, поскольку страдала периодическими приступами астмы.
— Заткнись! — прошипела одноклассница. — Ты разве не видишь, что она рядом?
Собрав волю в кулак, Джина прошла мимо, но ее изоляция тем не менее продолжалась.
По прошествии многих лет, как только Джина вспоминала слова Люси за своей спиной: «Майк О'Коннор — не ее отец!» — ее опять и опять охватывал безмерный ужас, ноздри заполнял отвратительный запах дешевой кухни, в ушах звучал дикий крик. Господи, почему тот человек так кричал?
Она почти ничего не помнила из своего раннего детства. Это было так давно!
Ладно, все это ерунда, в конце концов решила Джина, надо быть сильной. И тогда она пробьется через весь этот кошмар, выживет и достигнет в жизни многого.
Она приехала домой, сотрясаясь от рыданий, и прямо с порога бросилась в объятия матери.
— Это же неправда! — трясла она ее за плечи. — Ну скажи, что все это неправда!
— О чем ты, доченька? — в полном недоумении спросила Сесилия.
— Что папа… не мой папа.
— Святая Мадонна! Кто тебе об этом сказал?
— Люси Харрисон. — Девочка отстранилась от матери и вдруг каким-то взрослым голосом спросила: — Какая, впрочем, разница, откуда я об этом узнала?
— Да нет никакой разницы, — окончательно растерялась Сесилия.
Даже в самом страшном сне ей не могло присниться, что правда откроется так резко, так беспощадно и в такой неподобающий момент.
Она бессильно опустилась на стул, повесив голову на грудь. «Великий Боже, помоги! — безмолвно молилась она. — Неужели мало того, что я потеряла любимого мужа? Верно говорят: беда не приходит одна. Теперь предстоит выложить дочке всю правду…»
Воцарившаяся тишина сгустилась до того, что, казалось, ее можно потрогать руками.
Джина спокойно уселась напротив.
— Мама! — позвала она. — Почему ты не отвечаешь?
Бедная девочка! Она сейчас так несчастна, и я ей нужна. Кухонные часы отсчитывали секунды. Вот еще одна прошла, и еще. Надо что-то говорить, надо собраться с духом.
— Майк ведь был тебе прекрасным папой, правда, дорогая? — прерывающимся голосом спросила Сесилия, взяв Джину за руку. — Он так хорошо к тебе относился!
— Знаю, но…
— Он любил тебя больше всех на свете, милая. И всегда считал тебя своей дочерью, родной дочерью, — Замолчав, Сесилия провела пальцем по щеке Джины.
— Но… я же и была его дочерью!
— Тебе нужно быть сильной, очень сильной, моя девочка, мое единственное сокровище! Ради него. Ты же любила своего папочку, правда? — Сесилия встала со стула. — Пойдем со мной. — Ей наконец удалось обрести спокойствие, голос перестал дрожать.
Когда они рука об руку вошли в гостиную, Сесилия усадила дочь к себе на колени и негромко поведала всю правду.
Нелегкий рассказ подошел к концу, и тогда Сесилия сказала:
— Теперь ты понимаешь, что Майк и есть твой настоящий отец. Он никогда тебя не обижал, милая, и убил бы всякого, кто захотел бы причинить тебе вред. Иными словами, он полная противоположность тому человеку, за которого я так опрометчиво вышла замуж на том корабле.
К горлу подступил комок. Сесилия сглотнула и, справившись с эмоциями, продолжила:
— Майк тебя обожал, души в тебе не чаял, а я любила его за то, как он относился к тебе… Между нами царило такое взаимопонимание, что я и сама в конце концов поверила, будто он твой отец.
Сесилия глубоко вздохнула.
— А мой настоящий отец, он все еще жив? — задыхаясь, спросила Джина.
— Не знаю, дочка.
— Как его имя?
— Альберт Риццоли. Друзья звали его Алом.
— А тетушку?
— Тина.
— Отлично. Ни его, ни ее я не желаю видеть. Никогда!
— Ты и не увидишь их, любимая, не беспокойся.
Девочка облегченно перевела дыхание. Некоторое время они сидели молча. Потом Джина поднялась и мрачно заявила:
— Я иду к себе, мама. У меня разболелась голова. Но я обещаю все это серьезно обдумать.
Она ушла, плотно затворив за собой дверь, а Сесилия так и осталась сидеть, словно прикованная к стулу. Не было сил шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Как ей сейчас недоставало Майка! Он бы помог, утешил… Но Майка больше нет! Майк, который и мысли не мог допустить, будто Джина когда-нибудь узнает, что она не его дочь, погиб. И погиб героем, среди созданного им сада, которым так гордился.
Сесилия задумалась. У нее теперь есть его пенсия и страховка, а семья Кортни, несомненно, поддержит Джину и девочка окончит Тэлбот. Но что потом?
Она-то знала, что ее ждет. Невозможная, невыносимая боль. Но разве может она сравниться с той болью, которая до конца жизни будет сопровождать ее дочь?
Вечером, когда Сесилия позвала Джину ужинать, та твердым голосом отозвалась из-за запертой двери:
— Мама, прошу, оставь меня. Мне надо обдумать то, что я узнала.
— Хорошо, дорогая. Выходи, когда сочтешь нужным, — согласилась Сесилия, сердцем чувствуя, что сейчас с девочкой надо быть терпимой и нежной.
Далеко за полночь Джина явилась на кухню к матери. Взглянув на нее, Сесилия содрогнулась — дочь изменилась. Прежде ее глаза светились, как и у всех одиннадцатилетних девочек, выросших в чудесном окружении благоухающих цветов, под крылышком любящих родителей. Нет, она не выглядела старше, но в глазах что-то потухло.
Мать, внимательно изучающая дорогое личико, с ужасом поняла, что с него исчезла доверчивость. И невинность детства.
Походив туда-сюда по кухне, Джина решительно остановилась напротив.
— Мама, мне бы хотелось, чтобы ты встретилась с мисс Хендерсон.
— С мисс Хендерсон? Директрисой вашей школы?
— Я хочу, чтобы ты рассказала мисс Хендерсон всю эту историю. Скажи ей, что это чистая ложь.
— Но, Джина…
— Ты не откажешь мне в этой просьбе? Мама, сделай это ради меня. Я уверена, мисс Хендерсон выслушает тебя с вниманием.
— Любимая…
— Ты должна попросить ее, чтобы она запретила девочкам шептаться за моей спиной и распускать сплетни. Понимаешь?
— Конечно, солнышко, я все сделаю. Она меня выслушает, я тебе обещаю. — Сесилия осеклась, понимая, что ей придется выложить мисс Хендерсон всю правду, так будет лучше для Джины.
Сесилия подошла к дочери и заключила ее в объятия, но Джина — уже не та теплая доверчивая девочка, какой была раньше, — недовольно заворочалась под ее руками.
— Ах, мама! Почему ты сама мне ничего не сказала? Почему я узнала это от других? — В ее голосе звенели слезы. — Ты должна была мне сказать!
Глава 19
Прошло три года. Ясным осенним утром 1959 года Сесилия и Джина сидели в нанятом заранее лимузине, который мчал их в Тэлбот-холл на торжественную регистрацию учениц колледжа. Джина долго готовилась к этому торжеству, придавая огромное значение тому, как будет выглядеть мать, во что будет одета. Сейчас на Сесилии был простой, но очень элегантный костюм из мягкой светло-бежевой шерсти и легкое бежевое пальто.
Джина дотронулась пальчиками до волос матери.
— Ты такая красивая!
— Спасибо, дочка, — улыбнулась Сесилия. — Вот только ободок слишком тесен, тебе не кажется?
Девочка небрежным кивком показала, что нужно, мол, терпеть. Это она настояла, чтобы Сесилия надела на голову черную узкую ленту, ибо увидела такую прическу в последнем номере журнала «Вог».
Там же она выбрала и наряд для себя — бледно-розовое платье, облегающее фигуру. Сесилии оно очень понравилось, и она сделала точную его копию. Платье сидело прекрасно, но Джина вдруг засомневалась, будет ли оно должным образом смотреться в торжественной обстановке. Если честно, Джина спала и видела, как облачится наконец в серо-голубую форму, установленную для учениц Тэлбота, так как находила ее столь же чудесной, как и все в этом колледже.