— Вас не затруднит повторить свои слова? — холодно поинтересовался тот, кто выиграл наибольшую сумму.
— С удовольствием. Сплошное шулерство.
— Я не ослышался?
— Нет, сэр, не ослышались. Но если вы не доверяете своим ушам, могу повторить еще раз.
Голова с блестящими седыми волосами резко дернулась налево. Последнее, что увидел Руфус, были быстро подскочившие два здоровяка с бычьими шеями. Избили его так, что в первую же минуту он потерял сознание.
Руфус пришел в себя только через два дня в лондонской больнице. Фабриция сообщила ему то, что успела узнать: покалечили его достаточно сильно, а спасением своей жизни он обязан каким-то двум американцам, которые наткнулись на него, когда его выкинули на улицу. Американцы положили Руфуса в машину и доставили в больницу. После чего исчезли в ночи, не назвав своих имен…
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Глава 49
В мае 1970 года Руфуса и Фабрицию известили, что они должны немедленно приехать в Штаты, поскольку Теодор находится при смерти. Оба сразу же выехали в Картрайт-хаус. Сидя у постели умирающего и прислушиваясь к его ломкому, болезненному голосу, они с первых слов поняли, что даже на смертном одре тот не забывал о своем патриотизме.
Родная Америка сильно его разочаровала, жаловался Теодор. Что это за общество, которое с терпимостью относится к разгулу черных, зато, видите ли, осуждает самое святое — исполнение долга во Вьетнаме во имя того, чтобы оградить и Штаты, и весь мир от опасного коммунистического засилья? Но вы еще увидите — и тут он оказался прав, — гибель четырех студентов во время разгона антивоенной демонстрации в Кентском университете будет иметь ужасающие последствия для всего семейства Картрайт.
Хотя Теодор с великим презрением относился к актам массового сожжения призывных повесток, в глубине души он даже радовался тому, что внука избили в Лондоне, ибо это сделало того непригодным к воинской службе.
Оглядывая выдержанную в коричневато-желтых тонах спальню, Фабриция размышляла о том, что на обстановке этой комнаты патриотизм Теодора отразился мало. В огромной кровати под балдахином в стиле Наполеона III, в мягких восточных коврах, в обивке диванов угадывался стиль Второй империи, все вокруг дышало спокойным достоинством. Фабриции и раньше доводилось бывать в домах, выстроенных во французском или в итальянском стиле, но только Лючии Картрайт удавалось сохранить подлинность атмосферы. Да и большая часть мебели принадлежала ее семейству на протяжении многих поколений.
Покончив с ненавистным ему движением за женские права, сексуальной революцией, роком, наркотиками и культурой андерграунда, Теодор произнес:
— А теперь, дорогая Фабриция, я прошу вас оставить меня наедине с внуком. Нам надо обсудить кое-какие дела.
Фабриция мгновенно поднялась со стула, чмокнула старика в высохший лоб и игриво сказала:
— Ваш правнук будет счастлив предстать перед вами к вечеру. Вас это устроит?
— Буду с радостью его ждать, — улыбнулся Теодор.
Руфуса охватило смятение. Судорожно сжав руки, он подумал: «Господи, только не сейчас, только не сейчас!»
От глаз деда, даже такого больного и слабого, ничего не могло укрыться.
Спокойным, ровным голосом, как духовник на исповеди, он проговорил:
— Талант к лидерству отличал меня всю жизнь. — Вздохнув, Теодор медленно продолжил: — Ты унаследовал это качество, мой мальчик. От меня.
— Да, но…
— Настоящее чувство лидерства наследуется, научить ему нельзя. — Старик говорил терпеливо, словно школьный учитель. — К великому сожалению, твоему отцу это чувство несвойственно. Вместо того чтобы управлять своей совестью, он следовал за ней.
Наступила тишина. Руфус, чувствуя, что дед собирается с мыслями, не мешал ему сосредоточиться.
— Именно поэтому он ничего не добился. Его больше волнует престиж, положение в обществе, чем выгода и доход. — Теодор поднял руку и саркастически рассмеялся. — Не пойми меня превратно, мой мальчик. Твоему отцу тоже не нравится проигрывать.
Смех утомил старика. Глазами он показал Руфусу на кувшин с водой. Тот вскочил и налил полный стакан. Он знал, что дед слишком горд, поэтому передал ему стакан прямо в руки. Сделав несколько маленьких глотков, Теодор отдал стакан Руфусу.
— Твой отец излишне добродетелен. Уверен, что и на посторонних женщин он никогда не обращал внимания, только твою мать и любит.
У Руфуса внезапно мурашки побежали по телу.
— Но ты, конечно, не можешь похвастаться подобным качеством, не так ли? Чрезмерная добродетельность — удел неудачников.
Поняв, что дед пошутил, Руфус издал слабый смешок.
— Будучи главой семьи, я обязан знать как о сильных, так и о слабых сторонах характера каждого ее члена. Пристрастие к женскому полу никогда не наносило нашей компании крупного урона. — Снизив голос до шепота, Теодор глубокомысленно заключил: — А вот игра способна это сделать.
— Я знаю. — Знаешь? И только это ты можешь мне сказать?
— Я целиком с тобой согласен.
— Вот и хорошо.
Старик протянул руку, и Руфус вцепился в нее, словно ждал этой минуты всю жизнь. Только когда Теодор слегка пошевелил пальцами, он отпустил руку деда.
— Знаешь, в чем секрет успеха «Картрайт фармацевтикалс»? — ослабевшим голосом спросил Теодор и тут же сам ответил: — Самое главное — заниматься тем, что непременно приведет к крупным достижениям. А наша сфера — химия и биология. К тому же мы придаем огромное значение результатам наших исследований.
Лючия приказала накрыть стол к ленчу так, как это делалось всегда. Доктор Фэйрбарн предупредил, что в любой момент может произойти непоправимое, поэтому Фрэн и Марк переехали из Нью-Йорка в тот самый дом, который отец подарил вернувшемуся с войны сыну.
Присутствие маленького Томаса скрашивало напряженную обстановку, но все же Руфус вскоре извинился и вышел из-за стола. Ему нужно было побыть одному.
Покой он обрел на берегу живописного озера, возле небольшого водопада. Усевшись на валун, Руфус вдруг вспомнил, как они с Джиной пили холодную колодезную воду, как проводили время в маленьком уютном домике. Семь неспокойных, тревожных лет прошло с тех пор. Как они были тогда молоды, как уверены в завтрашнем дне! К глазам Руфуса подступили слезы, и он, опустив голову на колени, заплакал. Он оплакивал своего любимого деда, тот вакуум, что образовался в душе после разрыва с Джиной, и неясное будущее, в котором он совсем не был уверен.
У озера Руфус провел несколько часов.
Вечером он вместе с женой и сыном снова пришел в спальню умирающего.
Глядя на мальчика со светло-каштановыми волосами, так похожего на его внука, Теодор едва слышно пробормотал:
— Нужно было назвать его, как меня — Теодором.
— Ну конечно, дедушка! — воскликнул Руфус. — Сейчас еще не поздно. Отныне он будет Теодором. Чарльз Бриггс уладит все формальности.
— Бриггс? Кто это? Какой-то знакомый? — спросил дед.
Едва ли не сорок лет Бриггс был семейным адвокатом и поверенным Картрайтов.
Стоявшая у постели мужа Лючия твердым голосом произнесла:
— Давайте оставим его в покое. Сестра Холлоуэй должна сделать очередной укол.
Укол оказался последним в жизни старого Теодора.
Таким образом семилетний Томас Гастон Картрайт стал зваться Теодором Гастоном. Руфус выполнил последнюю волю своего деда. Однако мальчик потребовал называть его Тео.
Через два месяца, когда лето было в полном разгаре, а на клумбах вовсю цвели пионы и розы, Марк Картрайт объявил, что он намерен оставить административную деятельность в «Картрайт фармацевтикалс».
Как это ни странно, но он унаследовал от отца чувство патриотизма. С его точки зрения, война, развязанная в Юго-Восточной Азии, была бесполезной и аморальной. «Для того, чтобы победить вьетнамцев, — говорил Бенджамин Спок, — надо уничтожить всю нацию». Главный сторонник немедленного прекращения войны Джордж Макговерн, сенатор от Южной Дакоты, кроме всего прочего предлагал проводить широкую программу социальных и политических реформ. Взгляды сенатора вполне совпадали со взглядами Марка, поэтому он решил работать вместе с Макговерном.