Не замечая никого вокруг, бросилась к деду с криком:
– Папка вернулся!
И оказалась в крепких руках, так оставшись в них на всю жизнь. Никто уже не мог убедить меня, что это не мой отец.
– Ну, будет тебе, доченька, будет. Поговорите… Все же мать и отец, – снова неуверенно улыбнулась мне мама, заставляя вынырнуть из воспоминаний, и погладила своей шершавой рукой по голове.
– А где они были все это время?! – взвилась я, говоря чуть грубее, чем хотелось.
– Они все расскажут. Объяснят, – обняла меня мама-бабушка.
– Как долго их не будет? – уже более спокойно спросила я, пригревшись в ее руках.
– Ты в баньке ополоснуться успеешь, – по-своему поняла она меня.
– Нет, не хочу. Пусть на замарашку смотрят, – снова мотнула я головой.
– Не злись, доченька. Не могли они раньше. Не могли. И приехать к тебе не могли. Не отпускало их раньше, – замолкла она на последних словах.
– Хорошо, подожду, – потерла я лицо руками.
А пока с удовольствием съела все, что предложила мне мама-бабушка. С дороги, если честно, проголодалась. Да и с утра, после того, как услышала новость, ничего в себя затолкать не могла. Сейчас же, под спокойный взгляд и объятия, успокоилась.
За окном послышались звонкие голоса, громкий разговор, а затем и задорный смех. Из всего этого гомона смогла различить громкий бас отца, в котором слышалось счастье. И меня снова затопила злость и обида. Да как так-то? Их дочь здесь, ждет их, а им все равно?! Ходят непонятно где!
Сжав кулаки, я уже не смогла справиться, и, кинув отчаянный взгляд на мать, ринулась из кухни в коридор, затем, обогнув угол, оказалась за старой неотесанной стеной. Прижалась к бревнам лбом и прикрыла глаза. Нужно было успокоиться, а единственным местом, где я чувствовала себя защищенной, был чердак. Не раздумывая, приставила хлипкую лестницу и быстрее ветра взобралась наверх.
Чердак когда-то был жилым, точнее, я здесь ночевала в летние месяцы. Сейчас же это был склад всего забытого и ненужного. В этот момент я чувствовала себя такой же.
Прошлась туда-сюда по небольшому пыльному лабиринту из мебели. Скинула блеклую простынь со сломанного кресла и села в него. Откинулась на спинку. Упасть не боялась – кресло крепко удерживал старый шкаф своей такой же обветшалой дверцей.
Как быть? Как повести себя? Игнорировать? Показать свой гнев и обиду? Или сразу же простит и полюбить?
– Не могу, не могу… – повертела я головой и стукнула затылком по спинке кресла. – Да что б вас всех! – уже кулаком ударила по дверце шкафа изо всех сил, поднимая пыль еще больше.
Но не успела занести руку повторно, как на меня сверху посыпались книги, отрезвляя всю мою вспыльчивость, заставляя закашляться и прикрыть голову руками, чтобы какая-нибудь книга потяжелее не ударила меня по темечку.
Книг, кстати, упало немного, всего три: «Медвежьи сказки», что-то про устройство жизни, ну и наш любимый труд, май и тому подобное.
Хмыкнув про себя, открыла детскую потрепанную книгу. Когда-то ее мне читала мама-бабушка, потом я про нее и забыла, а, оказывается, она доживала свой век здесь, на чердаке, точнее – на пыльном шкафу.
Перелистала книжку с единичными черновыми картинками и наткнулась на старый сложенный двойной лист бумаги, пожелтевший от времени.
«Спасибо за все, мам… И прости… Береги дочь…»
Начало письма затягивало, и по мере прочтения у меня все больше и больше дрожали руки и слезы капали из глаз.
«Спасибо за все, мам.
Я всегда была не по годам
Веря звездам и не доверяя глазам.
В пустословии правда, во тьме свет,
Но этот мир ты перекрасила…
Ты, как никто, должна меня понять: без меня умрет он, а я – без него. Ты нашла свое счастье, и я нашла. Все оказалось правдой. Мы так часто живем будущим, но война разделила нас. Я должна, я смогу. Я верну и приду. Я не могу взять ее с собой. Она такая маленькая, не пройдет. Я не могу потерять еще и ее. Моя жизнь, мое солнышко. Ты сама знаешь, каково это – отрывать свою жизнь от сердца. Сохрани ее, прошу! Прости мам… Береги мою дочь…»