Она осталась при храме, потому что никто не гнал ее, а самой ей идти было, разумеется, некуда; спустя уже несколько дней бойкая кроха носилась по заполненному бедняками внутреннему двору, принося воду таким же больным и обездоленным, как ее покойная мать, а в свободные минутки забегая в притвор и заворожено глядя на ярко раскрашенные изображения богини Нейт на стенах. В ее памяти, как у всех детей, смутной и наполненной ежедневными впечатлениями до краев, образ умершей матери уже оказался тесно привязан к удивительным рассказам старого жреца о загробном царстве, о всесильных богах и связи их с бурным и изменчивым миром, окружившим со всех сторон их храм и выплевывающим то и дело из своей клыкастой пасти людей – нищих, искалеченных, лишившихся работы и крова. Никто не учил Аснат – сама она, ведомая лишь своим наполненным жалостью и благоговейным восторгом маленьким сердечком, складывала у груди тоненькие ладошки подсмотренным у жриц храма жестом и твердила молитвы: свои собственные, всякий раз сочиняемые заново, ибо положенных по обряду воззваний к богине она еще не знала.
– Матушка Нейт, скажи Осирису, твоему сыну: пусть пропустит мою мамочку в страну Иалу и даст ей счастье и покой, чтобы не знала она больше ни боли, ни болезней, ни огорчений, – с глубокой убежденностью в том, что загадочная тень, скрытая за раскрашенными изображениями, внимает ее наивной мольбе, повторяла она. – Матушка Нейт, пошли исцеление тем троим старым воинам, которые сегодня пришли к нам за помощью, а еще той женщине с больными ногами и бывшей служанке Мут-неми – она вчера ночью родила мальчика, но он так и не проснулся, а она теперь лежит и плачет, но говорить ни с кем не хочет… Дедушка Сент сказал, к ней сейчас не надо подходить, а я знаю, что он сам всю прошлую ночь у ее кровати сидел и просил хоть глотнуть воды – теперь идет второй месяц шему, без питья ведь никак нельзя! Я помню, мне с мамочкой, когда мы сюда шли, постоянно хотелось воды… – опуская глаза, она смотрела на опустевший кувшин у своих ног и спохватывалась, низко кланяясь: – Матушка Нейт, прости, мне надо сейчас бежать к колодцу поскорее – те люди во дворе же наверняка хотят пить! – но я еще приду, обязательно приду сегодня!..
Что примечательно, Аснат всегда держала свое слово. Ежедневные молитвы вошли в ее нехитрый обиход точно так же, как работа при храме, постепенно усложнявшаяся: спустя год она уже с удовольствием подметала полы в боковых залах и отведенных для больных помещениях. Понемногу старый Сент-меру начал приучать девочку и к более тонкому искусству врачевания: к седьмой весне своей расцветающей жизни Аснат выучила все целебные травы, произраставшие в редких оазисах неприветливой пустыни вокруг города, и даже пару раз сунула любопытный нос в стоявший в самом дальнем углу лечебницы ящик со склянками, полными многоразличных змеиных ядов.
Но поистине откровением для нее стал тот день, когда одна из прислужниц, вручив ей горшок с водой, велела пройти на задний двор, где в тени старший жрец
Бенинофрет с бамбуковой тростью в руках учил мальчиков «божественной речи» – искусству письма, открывавшему освоившим его дорогу к фараоновой или храмовой службе; но постичь нелегкую науку, как слышала Аснат, удавалось лишь единицам. Кто-то, конечно, не имел возможности пройти обучение полностью, вынужденный ухудшившимся положением дел начинать перенимать отцовское ремесло как можно раньше; но многие попросту не имели достаточно усердия и острой памяти, чтобы выучить написание многих сотен символов, порой отличающихся друг от друга лишь одним-двумя штрихами, и научиться переводить их в обычную для окружающих устную форму. А ведь существовало несколько видов самой «божественной речи»!
Однако Аснат, девочку-прислужницу, чьей задачей было растирать краски, разводить водой и подавать мальчикам во время занятия, дабы не заставлять их самих отвлекаться, это не могло отпугнуть. В те годы она была слишком любопытна – и слишком уверена в могуществе богов, способных даровать постижение самой сложной науки. На цыпочках передвигаясь между сосредоточенно пыхтевшими мальчиками, она то и дело останавливалась, добавляя в палетки разведенные краски – красную и черную – и зорко вглядываясь при этом в расстеленные перед учениками папирусы. Множество странных символов покрывало эти листы – Аснат они сперва показались похожими на крошечных черных мух, причудливо растопыривших лапки – но затем она с удивлением заметила, что каждый знак чем-нибудь да отличался от своего соседа. Еще больше приглядевшись, девочка смогла рассмотреть фигуру, образованную одним из знаков: то был сложивший крылья сокол, священный знак Гора.