– Посмотри, посмотри внимательнее! – настаивал меж тем учитель Бенинофрет, склоняясь над другим мальчиком всего в паре шагов от них; выражение терпеливого ожидания ответа понемногу сменялось ожесточением на его бронзово-загорелом лице, мокром от пота. День был необыкновенно жаркий, и даже в тени дышалось тяжело. Служитель Нейт, разумеется, предпочел бы потратить это время на более полезные вещи, нежели монотонное многократное повторение одного и того же в надежде, что ученики усвоят хоть что-нибудь. – Сказано было: как я написал, так и повторяй. А у тебя что такое? Переделай при мне. Вслух говори то, что пишешь!
– Т-ткань… сложенная вдвое, – забормотал мальчишка, рисуя на листе какую-то странную загогулину, более всего похожую на скорчившегося высушенного червя. Тростниковая кисточка поскрипывала: краска почти полностью высохла, надо было добавить воды – и Аснат, воспользовавшись этим, тотчас поспешила туда. Делая вид, что лишь выполняет свои обязанности, она искоса наблюдала из-за плеча мальчика за совершаемым чудом. – В… вода, – на папирусе появилась зигзагообразная линия справа от загогулины. Кисточка замерла под ней – в слове явно недоставало одного символа, но ученик никак не мог его вспомнить.
– Нога, – устав ждать, подсказал Бенинофрет. Мальчик вздрогнул, но так и остался сидеть неподвижно: видимо, написание знака также не успело отложиться в его памяти. – Как он выглядит, покажи?
Молчание было ему ответом. Сердце Аснат едва не выпрыгнуло из груди: учитель говорил об этом всего несколько минут назад, и она успела запомнить, какой из символов означал это слово. Но можно ли было ей отвечать? Нельзя говорить, когда тебя не спрашивали, иначе прослывешь болтуном – так наставлял ее старый Сент-меру. Но грозный Бенинофрет с его бамбуковой тростью возвышался над учеником, безмерно пугая его и тем самым окончательно лишая возможности вспомнить хоть что-то. Втянув голову в плечи, мальчишка молчал уже с твердой убежденностью в том, что ничего не знает; даже имей он какие-нибудь догадки, ничто не заставило бы его раскрыть рот.
– Кто из вас может ответить за него? – раздраженно повысил голос жрец Бенинофрет. Аснат стиснула зубы: конечно, сейчас найдется кто-то, кому позволено ответить на вопрос учителя, а она – она снова примется разливать краски, как и предписывалось. Прежде девочка-служанка никогда не роптала на свою жизнь; она и так была намного счастливее детей, умерших спустя несколько недель или месяцев после рождения, унесенных лихорадкой или погибших иным образом в чуть более взрослом возрасте. Голодное детство вместе с матерью научило ее ценить крышу над головой и кусок хлеба, получаемый в храме. Конечно, Аснат была и раньше отчаянно любопытной; но впервые в ее сердце в ту минуту родилась та самая страстная жадность до всякого знания, которая порой оказывается в людях сильнее любых других чувств. Она захотела не просто растирать краски и подавать другим, а присесть рядом с ними и тоже учиться различать, читать и писать таинственные символы.
Благая Нейт, Мать Сокрытого, Мать всех богов, помоги мне, скороговоркой повторила она про себя, вспомнив обращения, которые чаще всего звучали в молитвах старших жрецов. И, казалось, таинственная небесная защитница, никогда не являвшая людям свои истинный облик, услышала свою маленькую последовательницу: никто из мальчиков вокруг не поспешил откликнуться на вопрос учителя. И без того уставший от беседы словно с самим собой Бенинофрет окончательно потерял терпение.
– Как, я вас спрашиваю, пишется этот знак? Ко всем обращаюсь! – прикрикнул он на вжавших головы в плечи мальчишек. – Кто-нибудь вообще меня слушает здесь?
– Я знаю, учитель! – неожиданно для самой себя звонко ответила Аснат. Прежде чем опешивший от такой дерзости жрец успел остановить ее, она шустро плюхнулась на коленки и указала пальцем на нужный символ в развернутом свитке.
– Целиком! Целиком, спрашиваю, как слово читается? – к всеобщему изумлению, не сделав никакой попытки отогнать нахальную служанку прочь, рявкнул Бенинофрет. Мальчишка, ставший первопричиной всего происходящего, окончательно сжался и даже постарался незаметно отползти назад от ненавистного папируса – будто тот был ядовитой змеей и мог его ужалить. Аснат насупилась, склонив над его записями лохматую макушку, но честно ответила:
– Не знаю, учитель!
– Это слово «сенеб», здоровье, – немного отойдя от вспышки гнева, ткнул палкой в текст жрец поверх ее пальца.