– Госпожа Нейтикерт, – отнимая от губ флягу, промолвила она уже тверже и попыталась при этом всмотреться в черные глаза жрицы – но те выражали еще меньше человеческих чувств, нежели обыкновенно, – госпожа, скажи, где Пентенефре, мой сын?
Каменное лицо молодой женщины чуть дрогнуло; на мгновение узкие, сухие уста ее чуть приоткрылись, словно она желала и не находила в себе сил сказать что-то. Тия стиснула руки под накидкой, мысленно приготовившись к худшему – вернее, мысленно возвестив себе, что примет с достоинством это худшее, ибо нечто внутри нее уже заходилось истошным воплем отчаяния – отчаяния матери, теряющей единственное дитя…
Нейтикерт, что бы ни испытывала она в своем сердце – ибо даже жрецам, долгие годы посвящавшим отказу от всяческих чувств, едва ли удавалось подавить их насовсем – все же поняла ее безмолвие правильно и поспешила объяснить как можно спокойнее:
– Мне самой пока что ничего не удалось узнать: люди, посланные за его высочеством – жрецы великого Птаха – не подчиняются непосредственно мне, как те, кто доставил вас сюда; к тому же, они до сих пор еще не вернулись. Известий пока что нет – ни добрых, ни дурных, слышите? Будем молиться и надеяться на милость Матери Скрытого, госпожа.
– На милость! Милость… Словно она вовсе существует для нас, простых смертных! – тоскливо и отчаянно вскрикнула Тия. Обхватив голову руками, она опустилась на удачно подвернувшийся придорожный камень – холод его словно проник в самое ее существо. Нейтикерт промолчала. Видно было, как чуть заметно двигались ее губы, наверняка проговаривая строки древних молитв – бывшей царице не было до того, но она видела и слышала, как многие другие жрецы вокруг вполголоса или шепотом повторяли следом за ней священные тексты.
Это не успокаивало нисколько. Тия и раньше никогда не отличалась набожностью, за что покойный владыка, временами доходивший до откровенной человеческой суеверности, порой порицал ее; теперь же вместо ожидаемого от нее, возможно, другими желания излить душу могучим и всеведущим божествам женщиной все сильнее овладевал гнев. Простая танцовщица, приведенная во дворец в числе прочих фараоновыми смотрителями – ее мнения тогда вообще никто не спрашивал, включая давно покойных родителей, неимоверно гордившихся такой честью – а затем возвысившаяся несказанно благодаря лишь прихоти владыки, собственной красоте и женской способности выносить дитя, Тия и прежде порой испытывала в глубине души некое странное чувство: не кипучую ненависть и не желание отомстить, но смутное, растерянное возмущение такой несправедливостью. Ничего из того, что происходило с ней с того момента, как она вступила во дворец, не случалось по ее воле. Чего-то хотел повелитель Та-Кемет, живой бог-Рамсес, малейшие желания которого она стремилась выполнить, но так и не сумела сохранить его расположение к себе; чего-то – те царедворцы и приближенные владыки, которых она отчаянно пыталась привлечь на сторону своего сына; чего-то – великая царица Тити и иные любимицы фараона, перед которыми ей, матери второго наследника, то и дело приходилось склонять голову с почтительной улыбкой и льстивыми речами; чего-то хотел и ее горячо любимый Пентенефре, которого Тия и желала бы – но давно уже перестала понимать…
– Вон они! – вдруг крикнул кто-то, и Нейтикерт с загоревшимся лицом тотчас обернулась в указанном направлении, забыв о Тии; та, впрочем, и не думала возмутиться. Вся обратившись в зрение и слух, смотрела она на темневшую широкой полосой дорогу, по которой, как казалось, невообразимо медленно двигался вперед небольшой отряд всадников.
Служительница Нейт, забыв о своем сане, первая бросилась им навстречу: отвязав одного из верблюдов и тотчас с удивительной для храмовой воспитанницы легкостью взобравшись в седло, погнала его вперед едва ли не рысью. Животное храпело и фыркало, не желая повиноваться, но Нейтикерт будто не замечала этого. Остальные жрецы разделились, как успела разглядеть Тия, в одно мгновение: кто-то остался на месте стоянки вместе с верблюдами и поклажей, прочие же последовали наперерез всадникам. У кого-то звякнуло привязанное к седлу оружие – по видимости, ожидали всякого; и бывшая царица с ожесточением безысходности тоже вскочила со своего места. Ей тотчас предложили верблюда; вдалеке жрица Нейтикерт, поравнявшись с прибывшими всадниками, уже спрыгнула на землю и о чем-то горячо и торопливо расспрашивала одного из них.
– Слуга Кахотеп будто обезумел, когда обо всем узнал. Мы пытались его остановить, но он успел зарезать того человека, что руководил пытками – главу меджаев Хет-хемба – и самого сановника Та тоже, – рассказывал кто-то громко и хрипло. – Его схватили, мы ничего не смогли сделать…