Тогда у него имелись шансы успеть выйти из атмосферы и прикрыться защитным полем.
Но «Святой Дамиан» стоял. И было ясно, что никуда он не уйдет. Потому что не может: несколько больших пробоин свидетельствовали о том, что досталось и ему.
Монитор «Измаил», на котором держал флаг вице-адмирал Лещенко, заместитель Пантелеева, на моих глазах оторвался от бетона. Если бы наш вертолет прилетел минут на пять раньше, я бы, наверное, успел попасть на борт монитора.
Я бы мог войти на КП вице-адмирала Лещенко. Стать тихонечко за спиной у штабных операторов. Своими глазами увидеть роковые секунды сражения на тактических экранах.
Слушать страшный отсчет времени по ядерным торпедам, буравящим стратосферу над Керсаспом...
Направляющимся к «Адмиралу Нахимову»...
«Бентисикоди Майо»...
«Дзуйхо»...
«Кавказу»...
«Сталинграду»...
Но все случилось иначе.
Когда я, обдумывая на ходу речь Пантелеева, поднялся на борт «Измаила» и доложил о своем прибытии, мне сказали, что очень за меня рады – в смысле, что не убился при вынужденной посадке. Однако работы для меня – никакой. Нет ни лишней исправной машины, ни сколько-нибудь вменяемого задания «на бетоне».
Тогда я осведомился, как там идет спасательная операция в квадрате КС-5-16. Штабной офицер выкатил на меня телескопы: какая операция?
После наведения справок непосредственно в штабе Первого Ударного, размещенном на линкоре «Сталинград», выяснилось худшее: пара спасательных «Гекконов» потеряна, а другая пара сможет прибыть на место только через час.
Спасслужба флота загружена под завязку. Одних только групповых вызовов, когда точно известно, что прилета «Гекконов» ждут уцелевшие члены экипажа разбившихся кораблей, – за полтора десятка. А уж сбитых пилотов – пруд пруди.
Ну а армейские вертушки?
А вертушки не полетят. На западном и северо-западном направлениях их пока что слишком хорошо сбивают. Недопустимая степень риска.
Я побелел от ярости. Пожалуй, впервые за всю войну какая-то поганая «степень риска» всплыла при обсуждении спасательной операции.
Спасти сбитого пилота – это святое.
Это я даже не знаю, с чем сравнить...
Да что там «спасти»! Даже если ты точно уверен, что все погибли, что тебе остается только останки собрать – ты обязан лететь. Если надо поднять в обеспечение звено – поднимай звено! Эскадрилью – эскадрилью! Роту осназ – роту осназ!
– Значит, так, таарщ кап-три, – сказал я звонко. – Там сбита практически вся моя эскадрилья. Комэск Бабакулов. Цапко. И трое зеленых, фамилии которых я не успел узнать. Если туда не полетят вертолеты – значит, пойдут танки. Соедините меня с полковником Святцевым. Уверен, он в отличие от вас не привык бросать боевых товарищей в беде.
– Товарищу Святцеву присвоено звание генерал-майора, – ответил мне офицер. – А вы, лейтенант, немедленно прекратите разговаривать со мной в подобном недопустимом тоне. Иначе я посажу вас под арест.
Поскольку тон я менять не собирался, арест мне был гарантирован. Как вдруг на сцене появилось мое спасение, принявшее самое неожиданное обличье из возможных – телепублицистки Ады.
– Я случайно услышала... Ты сказал Цапко? – спросила она, появляясь в операторском зале «Измаила» не откуда-нибудь, а из рабочего кабинета вице-адмирала Лещенко.
– Ада? Здравствуйте. Да, я сказал Цапко.
На ее лице отразился искренний испуг.
– Что с Сережей?!
Продолжать скандалить в ее присутствии мне было очень неловко, поэтому я, выразительно поглядев на капитана третьего ранга, который обещал меня арестовать, ответил Аде как мог уклончиво:
– Вот и не знаю, что с ним. Боюсь, сбит. И ему очень нужна помощь. Но тут такие обстоятельства...
– Какие?
– Сложные.
– Нет уж скажи!
– Ада, да ничего я не могу вам сказать! – вспылил я. – Ни-че-го хорошего!
С этими словами я развернулся и покинул командный пункт. Я направлялся к танкодесантным кораблям. Доставая сигарету, сломал ее.
Отшвырнул прочь.
– Саша!
Долго ковырялся в пачке, пока не обнаружил, что она пустая. Скомкал и выбросил пачку.
– Са-ша! Да постой же ты!
«Черт, ну что с нею делать?»
Я остановился и позволил Аде догнать меня.
Глаза у нее были на мокром месте, но она не плакала.
– Ну ты и бегаешь... Отец сказал... Прямо сейчас ничего нельзя сделать. Он не имеет права. Но спасательные флуггеры обязательно к Сереже прилетят. Это правда?
– Прилетят, правда. А остальное – неправда. Сделать всегда можно. Было бы желание... Постойте, какой отец?
– Моя фамилия – Лещенко.
«А! Так вот откуда она такая шустрая. Адмиральская дочь... То-то я думаю, „пропуск на „Нахимов“ – не проблема“... А Лещенко... Прав, наверное... Если он даже ради дочери не хочет вертолетчикам приказывать, значит, там действительно жарко... С другой стороны, она тоже большую глупость сделала... Не может же вице-адмирал в присутствии своих подчиненных менять решения по прихотям гражданского лица! Пусть даже и дочери!»
– Хорошая фамилия. Идемте, попытаем счастья еще разок. Не получится – значит, будем молиться на те «Гекконы», которые прилетят через час.
Вскоре я уже разговаривал с вертолетчиками полка, приданного в усиление танковой дивизии Святцева. Аде я строго-настрого приказал подождать в сторонке.
– Три экипажа на том направлении уже гробанулись, – объяснял немолодой для своего звания капитан Можайский. Я понимающе кивал. – А общие наши потери – семь машин. Мы же прямо с десантных кораблей в бой пошли. Выкатились, лопасти раскрыли и вперед. А сейчас нас вернули.
– Вернули почему?
– Уровень потерь недопустимый. Решили держать в резерве на случай клонского танкового контрудара.
– А «володьки» ваши тоже для контрудара берегут? – Я имел в виду, само собой, спасательные В-31.
– И «володьки» подвески получили. Шесть блоков неуправляшек.
– Так, значит, не полетим? – спросил я, заглянув капитану в глаза.
Капитан покачался с носков на пятки. Сплюнул.
– Эх, подведешь ты меня под трибунал, сын звезды...