– Что ж, практика показала, что ослиное молоко – прекрасное лекарство. Выглядишь ты замечательно! Просто как... как Амеретат! Да здравствует доктор Римуш!
– Да-да, спасибо ему! – блаженно откликнулась Риши. – Меня спас он. А вовсе не ослиное молоко! После того как мы расписались, мне сразу стало так легко...
«Интересно, они с Римушем... были близки до свадьбы? Или нет?» – промелькнула мысль, но я вышвырнул ее прочь ввиду откровенной пошлости напрашивающихся выводов, в худших традициях языкастых, всему знающих «цену» провинциальных баб: «Вот нашла нормального мужика себе, так он сразу всю дурь из головы ей и выбил!»
– Ты себе представить не можешь, как приятно мне это слышать!
Несколько секунд мы молчали. Я не мог понять– то ли наши любительские философствования служили лишь вводной частью к Действительно Важному Разговору, то ли им они и являлись. Это ведь только музыканты, слушая оперу в записи, всегда безошибочно определяют, где кончается увертюра и начинается основное действие. Товарищам же без слуха – то есть боевым офицерам вроде меня – все едино.
О чем думала Риши в ту минуту, мне было неведомо. Может, ни о чем не думала, просто смотрела на меня. И получала удовольствие от этого незамысловатого (хотя и чудовищно дорогого, учитывая цены на Х-связь) процесса. И если женщины действительно любят ушами, а мужчины – глазами, то Риши (как и когда-то Исса) в этом вопросе была скорее мужчиной. Она буквально пожирала меня своим пламенистым взглядом.
– Расскажи же мне скорее, как ты живешь! – наконец попросила Риши, пересчитав ворсинки на рукаве моего халата и щетинки на моей небритой щеке.
– Живу – как на перекрестке. Миллион мыслей, предложений, приглашают куда-то все время, как кинозвезду. А я... Как сказал бы мой театральный папа, я еще не определился со сценарием... Правда, отпуск мой пока не окончился. Есть время почитать текст.
«Как кинозвезду» меня и вправду приглашали. Но я из деликатности не стал уточнять, куда и в каком качестве, – я ведь говорил все-таки с конкордианкой, патриоткой своей страны, а ее прекрасная родина войну проиграла, причем разгром был полным. Поэтому, как я полагал, подробности послевоенного карьерного роста офицера державы-победительницы едва ли будут Риши столь уж интересны, а главное – приятны.
Ну а приглашали меня в самые разные места – только рапорт напиши.
Федюнин и Кайманов зазывали служить на «Дзуйхо» пилотом-инструктором.
Бердник просил остаться во 2-м гвардейском: сулил комэска в течение 24 часов после моего согласия и старшего лейтенанта автоматически, как дело решенное, а «через полгодика» гарантировал должность замначштаба полка.
Румянцев с наизагадочнейшим видом спрашивал, нет ли у меня желания «поработать серьезно» в Тремезианском поясе. (Нет, такого желания у меня не было; но мне льстило, что его высокие покровители из ГАБ считают лейтенанта Пушкина пригодным для «серьезной работы».)
Наконец, звонил некий задумчивый спец из Технограда, жаловался на нехватку опытных кадров в отряде пилотов-испытателей, соблазнял лаврами первопроходца, укротителя новейшей техники...
Вместо всего этого я зачем-то рассказал Риши о том, что мы с Меркуловым и Данканом Тесом получили награды – за Город Полковников. Не упустил ни одной подробности, приукрасил, конечно... Например, когда Меркулов узнал, что Данкану Тесу, гражданину Атлантической Директории, вручили высшую награду России – Звезду Героя, – он, выказав глубоко несвойственную себе рассудительность, заметил: «А что, нормально. За дело дали».
В моей же красочной интерпретации Меркулов орал, что он отказывается носить свое «Боевое Знамя», когда всяким америкашкам раздают Героев направо и налево, что это вражьи происки и что если он, Меркулов, не получит к концу войны две Золотые Звезды – увольняется из военфлота к едрене фене.
Риши, к моему удивлению, темой очень заинтересовалась, вдумчиво кивала и, когда я дошел до якобы сделанных Меркуловым заявлений,спросила:
– Ну и как? Получил он свои две Звезды?
– Как посмотреть. Он получил две золотые звезды на погоны, то есть стал капитаном второго ранга.
– Дал слово – сдержал слово. Настоящий пехлеван, – одобрила Риши. И, не скрывая гордости, добавила: – А вот мой Римуш за отвагу, проявленную при пожаре на борту линкора «Фраат», получил Серебряное Солнце... И мне тоже медаль дали.
– За отвагу при пожаре на «Фраате»? – ахнул я.
– Не-ет. – Риши рассмеялась. – Новую медаль. Ее все офицеры получили, даже отставники и комиссованные. Называется она «Атур-Вэртрагн».
– Это... Это означает «Огонь»... «Огонь Победы»?
– Именно так.
– И что это за огонь? У вас такого вроде раньше не было?
– Медаль названа в честь четвертого Священного Светоча, зажженного в Хосрове по случаю всемирно-исторической победы над азиатским буддизмом, европейским атеизмом и вселенским манихеизмом, одержанной в системе Вахрам.
«Ах вот оно что...» – подумал я, начав кое о чем догадываться.
– А как насчет российского гегемонизма? – осторожно уточнил я.
– Эта установка была признана ошибочной, – отрезала Риши чужим, заемным голосом своей прекрасной родины. И, вздохнув, добавила: – Жаль, конечно, что Паркиду пришлось взорвать... Но это был единственный способ образумить азиатские полчища. Ты согласен?
– Вне всякого сомнения! – согласился я с подчеркнутым энтузиазмом.
Я даже затрудняюсь сказать, что меня впечатлило больше. Изворотливость Народного Дивана и Благого Совещания, способных любые события выставить всемирно-исторической победой конкордианского народа? Или пластичность сознания этого самого народа, принимающего с воодушевлением любую конфигурацию идеологической змеи-головоломки?
Пришлось срочно вспоминать еще какую-то ерунду, лишь бы не молчать и ничем не выдать своего скепсиса касательно «взорванной» Паркиды. О появлении в моей жизни Татьяны я даже в косвенной форме не упомянул – наверное, привычка щадить чувства Риши (пусть – воображаемые чувства!) стала-таки моей второй натурой.
Риши же рассказала мне о грядущей реформе клонской системы здравоохранения. И о своей нравственной оценке оной реформы. Как встарь!