– В ваших краях я не был, – сказал Денисов, вытирая рот салфеткой, и перевёл взгляд на генерала. – Зато в Харбине бывал. В двадцать шестом. Я ведь на Родину через него возвращался. После октября двадцатого, когда мы в Петрограде не устояли… в Вологодщину отошли, фронт держали. А ЦИК в это время в Архангельске на английские пароходы садился… Британцы свой флот прислали. Я потом два месяца через Олонецкую губернию в Швецию пробирался, думал – кранты!… убьют по дороге. Но повезло. Из Стокгольма в Бостон, потом судьба в двадцать шестом в Китай забросила… А там как раз события назревали. Меня комминтерновцы обхаживали… А когда Ильича в Женеве застрелили, я по-тихому смылся. Решил, будь что будет и в Харбин подался…
– Смотрю, побросала-то вас судьбина, – сказал генерал.
– Да уж… А Харбин – паршивый городишко… Комары там натуральные волки!
– Харбин теперь не тот. Его теперь не узнать, – ответил Авестьянов с улыбкой. – Не чета довоенному. Разросся. Новые проспекты, новые районы, много заводиков на окраинах. Всё больше сельскохозяйственных, но и бетонных, кирпичных да метизных хватает… артелей много. Китайцев же нет вовсе, даже манз(6) не осталось, не то что лет десять назад. Натурально русский город! Крупной промышленности, понятное дело, нет, губерния-то особая, приграничная. Буферная.
– А что гоминдановцы? – спросил Денисов.
– Шалят… Погранстража у нас всегда на стороже. Только на японском участке спокойно.
– Японцы… – произнёс Денисов. – Помню в Ялте, когда нас на съёмки Ханжонков собрал, делегация из Йокогамы прибыла. Переговоры с Александром Алексеечем о Порт-Артуре вели, кино снимать хотели.
– И что? – вступил в разговор Твердов.
– Да что… Не заладилось у них. Наш профсоюз актёров предложенный сценарий отклонил. Да и цензура против высказалась.
– Как знаете, господа, а я заморскую синему вообще-то не очень… – заявил Тынчеров. – Души в них нет. Актёры есть у них великого таланта, да вот всё одно что-то… Не то…
– Хм… – Авестьянов покачал головой. – Право, Сергей Степаныч, нельзя же всех в одно стойло ставить. Есть у них, доложу я вам, неплохие кинишки.
– Есть… – Тынчеров пожал плечами. – Как не быть? Но всё одно… Не то оно.
– Правильно! – сказал Денисов. – Смотреть надо наше. Впрочем, поделюсь с вами, друзья, новостью мира синематографа. В североамериканских штатах начали снимать экранизацию "Унесённых ветром".
– Эка невидаль, – скривился Тынчеров. – Своё пусть и снимают. Лишь бы наше не трогали. А то чего доброго за "Войну и мир" примутся.
– Ну тут уж будьте спокойны, – развеселился Авестьянов, – до нашей литературы у них кишка тонка. Наше только нашим и снимать… А вот "Унесённых", когда картина выйдет, посмотрите обязательно, – тоном наставления добавил генерал. – Не побрезгуйте.
– А как вам роман? – спросил Денисов, глядя на генерала. – Читали?
– Приходилось.
– Есть отличия с кино, – заметил Денисов. – Ленту снимают под цензурой, все негры-разбойники убраны, Ку-клукс-клана нет совершенно.
– Так у них же янки верх одержали, – улыбнулся Авестьянов, – Наш государь напрасно к этому руку приложил. Желание насолить Британии весьма понятно, но… чем оно всё обернулось? Англия-то нам всегдашний враг, но в североамериканскую Гражданскую Александру не следовало бы лезть.
– Что ему североамериканцы? – сказал Денисов. – Задворки мира. Не знал внутренней кухни. Однако эвон как Большая Игра сегодня оборачивается.
Авестьянов кивнул, а Тынчеров, не разбираясь в вопросе, откровенно заскучал. И спросил, желая сменить русло обсуждения синематографа:
– Господа, а как вам новая лента Эйзенштейна "Гибель свободы"?
– Да как… – фыркнул Денисов.
– Эйзенштейн, говорите… – не удержался от реплики Твердов. – Талант. Но враг.
– Картина не дурна как художественная, – дал оценку Авестьянов. – Да, мистер Эйзенштейн несомненно хороший ремесленник. Но талант?