– Ну, ещё бы! – он продолжил движение, увлекая и её. – Попробовала б ты не врезаться, я же парень хоть куда!
– Ах, ты! – она со смехом ухватила его за нос пальцами. – А ну! Немедленно признавайся, что любишь!
– Слушаюсь! Люблю!
– Нет, не так, – Ирина шутливо-обиженно надула губки.
– Ну, не умею я по указке… Люблю, готов хоть в огонь за тебя.
– Ладно уж, живи…
Они тихо рассмеялись и только теперь заметили, что подошли к своему дому.
В подъезде "нарвались" на Вараксова. Тот смурной сидел и курил, как всегда устроившись на подоконнике. Три дня назад его второй раз вырвали из отпуска, семья же осталась в Ивангороде. В июле Вараксова уже вызывали в часть на целых три недели из-за бригадных учений. Теперь вот опять не дали догулять. В плане отпусков это лето выдалось каким-то несчастливым, многих отпускников отцы-командиры вдруг назад вызывали. Поговаривали, скоро большие манёвры, из-за которых немалому числу небесных гренадёр не повезло уйти в отпуска по графику в августе.
Перекинувшись парой слов с соседом, Елисей и Ирина вошли в квартиру, которая уже давненько не выглядела холостяцким обиталищем. Приехав с двумя чемоданами, Ирина успела обзавестись столькими вещами и безделушками, что квартира теперь буквально кричала, что здесь живёт женщина.
– А знаешь, – сказал Елисей, – вот шли мы сейчас домой, а у меня было такое чувство, точно вернулся я в годы юнкерства. Будто юностью повеяло: вечер, увольнение, барышни, на душе легко и свободно…
– Барышни? – Ирина, ощетинившись, упёрла руки в боки. – Ну-ну!
– Даже песенка наша юнкерская вспомнилась, – он как будто и не заметил её позу и продекламировал:
Гимназисточка к фонтану в белом платьице пришла,
Красны ленты и банты в русу косу заплела!
Фонари, Ночное небо! Под гитару юнкера
Распевают быль и небыль про амурные дела!
А полковник ходит хмурый, его молодость прошла!
Гимназисток на свиданья расхватали юнкера!
Выслушав, Ирина улыбнулась и весело сказала:
– Очень оно надо полковнику за гимназистками волочиться.
– Нда… – наигранно разочаровался Елисей. – Такой реакции я не ожидал.
Она дёрнула плечиком. И с трудом подавила зевок.
– Зеваешь уже? – заметил Твердов. – А чай?
– Ну, нет, – она хитро улыбнулась, – так просто от меня не отделаешься!
– И всё-таки, самовар запаривать?
– Давай уж, спроворь чаёк. А я пока переоденусь и в душ сбегаю.
И уже уходя в спальню – ту комнату, которая раньше у Елисея была закрыта и использовалась как склад не очень нужных вещей, сказала:
– Набралась твоих привычек – пью чай на ночь…
Елисей занялся самоваром и невольно засмотрелся, как Ирина, уже успев переодеться в домашний халат, ненадолго появилась в прихожей и скрылась за входной дверью. Общая на весь подъезд душевая располагалась на третьем этаже и в такое время кабинки обычно пустовали. Многие по привычке называли душевую баней, хоть и было между ними мало общего. Настоящая баня, вернее целый банный комбинат, где можно было попариться и в одиночку и всем семейством, располагался в центре жилой зоны городка. Баню посещали как правило на выходные, но и в остальные дни комбинат редко оставался без посетителей.
В голове звучала мелодия из фильма, мысли крутились об Ирине. Елисею вспомнилось, как непривычно поначалу было лицезреть жену одетой по-домашнему – в халате или ночной рубашке. Непривычно, зато была в этом своя особая прелесть.
Женился Твердов как-то для себя самого неожиданно быстро. Конечно, всё к этому и шло, и супругу он любил, но сыграть свадьбу рассчитывал не так скоро – где-то осенью-зимой. Однако Иринин отчим, что называется, взял быка за рога и, признаваясь самому себе, Елисей был этому даже рад. Ведь и правда, к чему тянуть?
Свадьбу играли в снятом генералом летнем доме детского лагеря, который почему-то вдруг перестал принимать детей. Это летом-то! Тогда это показалось странным, теперь же у Елисея за последние дни начали закрадываться некоторые догадки – то отпуска перестали давать, то отпускников на службу отзывают. Ладно бы большие манёвры, которые, кстати, отродясь в Сувальской губернии не проводились, а вот в соседних белороссийских – часто. Но вкупе с пустующим детским лагерем отдыха, картинка в голове Твердова начала складываться такая, что он даже опасался идти далеко в своих выводах. Что же касается свадьбы, то она удалась на славу. Друзья, сослуживцы, родственники Иры. Только с его стороны никого не было из родни – сиротская доля. Отца и мать он помнил только как некие смутные образы.