Это все объясняло.
И я уже обожала эту елку, даже не успев ее увидеть.
Курт продолжал:
— Налить тебе вина. Чтобы ты расслабилась. Чтобы ты почувствовала себя уютно в моем доме. Но я увидел тот пирог и потащил тебя в постель. Так что, да, милая. Думаю, можно с уверенностью сказать, что это нормально.
Даже если все было нормально, я все равно чувствовала необходимость объясниться.
Но я сделала это тихо.
— Для нас все обернулось плохо, но до этого, наши отношения были не запятнано прекрасны, и я хочу остановиться, перестать испытывать боль, а начать вспоминать, как все было на самом деле.
— Да, — согласился он.
Я убрала руку и погладила его по волосам.
— Рада, что пирог тебе понравился.
— Он мне понравился.
Я ухмыльнулась.
— Особенно так сильно.
Курт ухмыльнулся в ответ.
— Мне он определенно очень понравился, а я его даже не пробовал.
Когда он попробует пирог, ему понравится еще больше.
Мы смотрели друг другу в глаза, разделяя мгновение ностальгии, единения и близости, от которых мне захотелось смеяться. Плакать. Кричать от радости.
Я промолчала и позволила ему просто длиться... быть.
Спустя долгие, прекрасные мгновения, Курт прошептал:
— Хочешь вина?
Я молча кивнула.
— Мне нужно тебя покинуть, так что, я выскользну из тебя и разберусь с презервативом.
— Хорошо, — тихо сказала я.
Он поцеловал меня. Выскользнул. Накрыл меня одеялом, откинутым к изножью кровати, и я наблюдала, как он направляется к двери, входит в нее, увидела, как он зажег свет, понимая, что это его ванная комната.
Полночь, затихшая во время постельных утех, как и прошлым вечером (на диване и на кровати), заковыляла за ним.
Я прижала к себе одеяло и села, осознав, что лампы на обеих тумбочках горели еще до того, как мы вошли в комнату.
А еще я чувствовала, как внутри меня шевелится нечто милое и теплое, потому что любимым цветом Курта был синий. Я знала это еще в те дни и теперь видела его вокруг себя. Темно-синие стены. Такие же одеяло и простыни. Покрывало на тон темнее. Даже кресло с пуговицами на спинке и такой же пуфик в углу были того же цвета. Я видела его вплоть до кафеля в ванной.
Единственное, что было другого цвета — плинтуса из темного дерева, такие же изголовье и изножье кровати, и серые абажуры на лампах.
Мой взгляд скользнул к лампе на ночном столике (основание было стеклянным, но голубым), и мне пришло в голову, что свет горел снаружи, на кухне, в холле, в гостиной, где стояла елка, везде.
Курт вернулся, и я уже не думала о свете.
Я видела его во всем невероятном обнаженном великолепии в те времена, когда мой мир еще не перевернулся с ног на голову, так что сейчас я наслаждалась видом.
И я наблюдала, как он идет ко мне, думая, что много лет назад он казался более худым, но теперь выглядел больше, не мощным или коренастым, но внушительным. Плоский живот, и пусть у него не было идеальных шести кубиков пресса, мышцы четко выделялись внизу по центру и на груди. Тазовые кости выступали лишь слегка. Грудь и живот не были покрыты буйной растительностью (как и много лет назад).
И его член был идеальной формы, покрыт темными завитками, которые не скрывали его даже тогда, когда он не был твердым или полустоячим, как сейчас.
Его тело было прекрасно с головы до ног.
Мне все это нравилось. Некоторые части тела я любила больше (предплечья, зад, грудные мышцы и так далее).
Но я всегда обожала его член.
Я моргнула, когда потеряла его из виду, потому что внезапно запуталась в синем покрывале Курта, а также в его конечностях.
Я посмотрела ему в лицо.
Он улыбался.
Широко.
У него были потрясающие зубы.
Еще одна часть, которую я любила, и не только потому, что они были привлекательны.
— Боюсь, тебе придется передохнуть, дорогая. Как бы он ни хотел выразить тебе свою признательность за тот взгляд, которым ты его только что одарила, ему нужно больше десяти минут, чтобы прийти в себя. И не потому, что мне уже не двадцать семь. Если помнишь, мне и тогда для этого требовалось больше времени.
— Что?
— Мой член.
Я почувствовала, как мои глаза расширились.
— Что, прости?
— Детка, ты так смотрела на мой член, словно хотела на него наброситься.
Несомненно, так оно и было.
Я снова уставилась на его ухо и почувствовала огорчение.
Он засмеялся, притянул меня к себе и еще крепче прижал к себе.
— У тебя повсюду свет, — заявила я в некотором отчаянии, чтобы отвлечь нас от темы моего пристального разглядывания его члена.
— Да, — согласился он, все еще посмеиваясь. — У меня есть ребенок, который не может дотянуться до выключателей, не говоря уже о большинстве ламп. Я уяснил, что если ей захочется куда-то пойти, я бы предпочел, чтобы она не свернула себе шею, или врезалась во что-нибудь лбом, а могла свободно перемещаться, поэтому всюду должен гореть свет, независимо от того, куда она решит пойти. Когда ее здесь нет, я все равно так делаю, чтобы выработать привычку.