Барбара не знала, что было ему известно. Он никогда не интересовался, а она ничего не рассказывала и не объясняла об особых отношениях с его отцом. Сын всегда любил ее.
Он единственный разговаривал с ней в столовой с тех пор, как мальчикам разрешили сидеть за общим столом. Это было уже после того, как Рут Фоггети ушла из дома, а оставалась она до тех пор, пока живот ее не стал совсем огромным. Барбара считала, что только разговоры и внимание Джонатана не дали ей лишиться рассудка в те жуткие дни, когда Рут самым бессовестным образом вынашивала ребенка Дэна, и потом, когда Дэна бросало из одной крайности в другую. Сначала он пристрастился к вину. На протяжении многих месяцев не проходило вечера, чтобы муж мертвецки не напивался. Обычно Барбара ложилась спать не раньше, чем слышала, как за Дэном с грохотом захлопывалась дверь его спальни. Она не могла запереться у себя: у дверей не было никаких запоров.
Потом Дэн бросил пить, но перестал ночевать дома. Затем увлекся книгами. Теперь они заполняли большую часть детской, отчего комната стала похожей на библиотеку.
С этого времени Дэн стал относиться к ней ровнее, оставаясь вежливо равнодушным. Он никогда не интересовался ее делами, даже не спрашивал о здоровье. Муж с холодным спокойствием воспринял ее глухоту. Когда она полностью потеряла слух, Дэн перешел на язык жестов. Он делал это так естественно, будто никогда не переставал им пользоваться в общении в ней.
Несколько лет назад Барбара выработала для себя определенную манеру поведения. Частенько не обедала дома, а ездила в город, порой не приезжала ночевать. Барбара проделывала это, когда Гарри с Джонатаном были в колледже, а Бен занимался своими гнусными делами.
Но уже много лет она не ночевала вне дома.
И вот, сидя у туалетного столика, Барбара взирала на сыновей.
– Но… почему флот… – спросила она, качая головой, – и без офицерского звания?
– Всему свое время, – ответил Гарри, помогая себе жестами. – Джонни сказал, что метит в адмиралы, а я, между нами говоря, не откажусь и от контр-адмирала.
Джонатан пихнул брата, и они весело рассмеялись.
– Но разве… вы не понимаете, что сделали? Это… ужасно, такое потрясение.
– Но, мама, – склоняясь к ней, заговорил Джонатан, – ты же знала, мы не останемся в стороне. Помнишь, мы обсуждали это и говорили, что уйдем воевать, если начнется война.
– Да… но не так. Можно было сделать все как-то иначе. Вы долго пробудете дома?
Улыбки покинули их лица. Джонатан начал объяснять ей на пальцах:
– Нам надо вернуться сегодня вечером, а завтра мы отправляемся в Шотландию. Но ты же знаешь, Шотландия это совсем рядом. – Он попытался улыбнуться. – В конце недели мы снова к тебе нагрянем. А Бен пока побудет рядом. Их расквартировали в городе, как говорят, кому-то надо обеспечивать оборону. Везучий дьявол наш Бен, – ухмыляясь, он обернулся к брату.
Но Бен не ответил на улыбку. Он смотрел на мать. А она, с трудом оторвав от Джонатана полный тревоги взгляд перевела глаза на Бена. Он взирал на нее с угрюмым вызовом. Ее пустой, лишенный даже намека на любовь взгляд отозвался в его душе такой же острой болью, как и в детстве, когда он впервые понял, что мать не любит его.
Сколько раз он молил, чтобы Барбара погладила его по голове или от души расцеловала. Но она лишь подставляла для поцелуя равнодушную щеку. Долгие годы мальчик не мог понять, за что мать так ненавидит его. Пока отец однажды не рассказал ему правду.
Это произошло в тот день, когда Бена выгнала из колледжа. Отец не стал упрекать его, говорить о загубленной карьере. Он понял мятущуюся душу сына, и после этого открыл ему свою.
– Я не хотел так вести себя с ней, – говорил отец. – Она сама сделала меня таким.
Бен выслушал рассказ отца об истории рождения Барбары, о человеке, который произвел ее на свет, и на которого он похож, как две капли воды. Поэтому мать и ненавидела его всей душой.
С тех пор Бену стало понятнее ее поведение, но он так и не смог забыть равнодушия матери, особенно на фоне безграничной любви к его братьям. Бену все еще хотелось поймать хоть какой-нибудь знак внимания с ее стороны, пусть лишь прикосновение или ласковый взгляд. Временами равнодушие Барбары становилось для него невыносимым. Бен еле сдерживался, чтобы не закричать: «Я не виноват в том, что родился, я же плоть от плоти твоей!». Но он так никогда и не решился на этот шаг, страшась снова оказаться отвергнутым.