– А ты как думаешь?
– Ничего?
– Почти ничего, сразу перешла на другую тему, предложила чай. – Бен сделал большой глоток и облизнул губы. – Знаешь, она временами пугает меня своим спокойствием. – Бен круто повернулся и мрачно добавил: – Она так дьявольски спокойна.
Подвинув стул, Рут села напротив.
– Внешность обманчива, на самом деле она беспокойнее тебя. В этой женщине бушует вулкан. В любом случае не жди от меня сочувствия ни из-за этого, ни… из-за того бардака, в который ты влез, – заключила она, тыча пальцем в его форму. – Ты вполне мог подождать, а не лезть на рожон.
– Ждать повестки?
– Куда же вас отправляют?
– Не сказали, они еще не совсем доверяют мне, – ухмыльнулся он. – Точно не известно, но поговаривают, что нас направят куда-то на юг. Я бы не отказался снова побывать во Франции. Верится с трудом, но я там родился. А значит, по праву явлюсь гражданином Франции.
– Парле ву франсе, – с невероятным акцентом произнесла Рути, – не знаю, на что ты еще способен…
Французский в ее устах звучал неподражаемо. Бен так хохотал, что даже расплескал виски.
– Тебе бы только посмеяться, – улыбаясь, сказала Рути. Она подошла к юноше и, заглянув ему в лицо, порывисто обняла.
Бен уронил голову ей на грудь, как когда-то давно, в беседке.
– Я буду скучать, – еле слышно произнесла Рут.
– Я тоже, Рути, – признался Бен. – Он освободился из ее объятий. Женщина давно взяла себе за правило никогда не отпускать его первой.
– Пора налить, – заметил он, показывая свой пустой стакан.
– Больше не получишь, – ответила Рут, – по крайней мере пока. Сейчас мы выпьем чаю и немного перекусим. У меня в духовке жарится кое-что вкусное, чувствуешь запах?
– А где Мэри Энн? – поинтересовался Бен.
– На танцах.
– С Джо?
– Не уверена. Может быть, это Том, Дик или Гарри, любой, на ком военная форма. Я ее предупредила, чтобы была осторожнее, если не хочет нажить себе неприятностей. А она ответила, что скоро их здесь не будет. Я ей и говорю, что мухи на мясо всегда прилетят, ни к чему лезть к мяснику на плаху.
Ох, Рути! Бен со всей силы потер подбородок, чтобы не рассмеяться. Всегда найдутся мухи – охотники до мяса. Что бы он делал и как жил все эти годы, если бы не было Рути. Она единственная, кто не давала ему впасть в уныние, да и не только ему.
– Ты ждешь отца? – спросил он.
– Я жду его, когда вижу, что он идет.
Бен снова отметил живость ее языка. Он слышал речь Рути гораздо чаще, чем родителей, которые, сколько он помнил, почти не разговаривали между собой.
– Отец знает, что ты учудил?
– Я не оставил бы его без поддержки, но у него есть на кого положиться. Алек Стоунхауз – хороший парень.
– А как школа Джонатана и контора Гарри? Места за ними сохранятся?
– Не думаю, чтобы это было так важно для Джонатана, попадает он в эту школу опять или нет. Мне кажется, брат и так собирался ее бросить и идти своим путем. Ты же знаешь, Рути, он способный, особенно ему удаются портреты.
– Да, я знаю.
– И Гарри без работы не останется. Бухгалтеры нужны всегда. Рути…
– Да, я слушаю тебя.
– Мне вчера пришло в голову, если я не вернусь, то кто станет оплакивать меня, кроме тебя?
Рут на секунду застыла с тарелкой в руках, а потом набросилась на Бена.
– Послушай-ка меня, дубина ты, неотесанная. Кто будет о нем горевать! И поворачивается у тебя язык такое спрашивать: отец твой будет первым, Мэри Энн, твои братья, да и еще много других, ты даже не знаешь, сколько людей о тебе думают. – Рут подошла к комоду, достала скатерть и ловким движением постелила ее на стол. – Ты настоящий чурбан, – продолжала она, – кроме нее никого не видишь. Тебе, парень, полезно запомнить, что не ты первый, кого мать не очень жаловала вниманием. А ты брыкаешься, потому что она с тебя пыль не сдувала.
– Прекрати, Рути! – воскликнул Бен. – Ради Бога не надо мне сейчас это говорить. Речь совсем не о том, что она надо мной не трясется. Она же меня просто ненавидит. Всю жизнь я спрашивал себя, что бы отдал за одно ее доброе слово. И неизменно отвечал, что готов отказаться от всего: от отца, тебя, братьев даже от жизни, лишь бы мать хоть раз погладила меня по голове, как их. Если бы она хотя бы однажды поинтересовалась: «Что ты делаешь, Бен?». У них она постоянно это спрашивала. Но нет, я не дождался этого. Ты не можешь себе представить, что значит видеть, как ласкают братьев и наталкиваться на равнодушие и плохо скрытую неприязнь. У нее не находилось для меня даже теплого взгляда. Горечь и обида стали, как язва, разъедать мою душу задолго до того, как я увидел ее с любовником. Правда, братья никогда не принимали ее сторону, и это мое единственное утешение.