- Я же сказал тебе, что мы оба христиане, Теван! – разнеся над улицей голос Яннопулоса, — То есть, я тоже участвовал в подготовке к восстанию. Ты, сосед, пришёл ко мне, чтобы убить меня, именно тогда, когда все мои люди собрались идти сражаться! Ты ошибся, и ошибся на сей раз серьёзно!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Порядок быстро вернулся на разорённые улицы Цареграда. Наши солдаты, вместе с греческими, армянскими и болгарскими дружинниками патрулировали город, а генерал-поручик Голенищев-Кутузов, назначенный комендантом города, уже брал в руки всё, происходившее в нём. Пока мы посчитывали потери и строили дальнейшие планы, я выпал из процесса управления. Потёмкин был тяжело ранен.
Да, история вышла дурацкая. Он увидел, как от Стамбула по суше вдоль берега Мраморного моря удирает небольшой конный конвой, судя по всему, идущий некому месту встрече с кораблём. Наш флот пока не прочесал этот небольшой внутренний водоём, и там ещё шлялись суда противника. Гришка бросился за убегавшими всего-то с десятком казаков, он в запале сильно оторвался от драгун, которые должны были его сопровождать, и столкнулся с превосходящими силами противника.
Казаки бились геройски, но он получил две пули: одну – в грудь, а другую – в голову… Драгуны со злости перебили всех уцелевших турок. Оказалось, что это был сам башдефтердар (главный казначей империи), собравшийся украсть бо́льшую часть уцелевшей казны Султана. Деньги-то мы получили, но Гришка был при смерти.
Рана в грудь была тяжёлой, но не смертельной – пуля прошла насквозь, не задев никаких важных органов, а вот рана в голову была страшной. Его оперировал лучший наш военный хирург Рудаков, пулю он извлёк, но мозг был задет, и надеяться можно было только на Всевышнего. Потёмкин лежал весь в бинтах, белый и неживой, нос его заострился.
Я сидел возле него, молился, бегал в ярости по комнате, тряс докторов, но мой друг по-прежнему был без сознания.
- Всё в руках Божьих! – говорили мне врачи и священники.
- Как я маме-то скажу? – я и сам не заметил, что произнёс эти слова вслух, а звук собственного голоса открыл какие-то новые пустоты внутри меня, откуда посыпались новые и новые слова, — Сволочь ты, Гришка! Ты же мой лучший друг! Лучший! Только с тобой я полностью свободен в своих речах, только тебе я полностью доверяю! Я же за тебя перед мамой поручился! А ты так! Не смей умирать! Не смей! Я тебя, скотину, на том свете достану! Я могу!
- Кто ты такой, Павел Петрович, чтобы брать на себя роль Господа Бога? – голос был хриплый, тихий и очень насмешливый, он подействовал на меня, словно ведро ледяной воды. Оказывается, в бешенстве и истерике я орал и тряс кулаками перед окном в сад. Я резко обернулся.
Гришка смотрел на меня одним глазом, видневшимся из-под повязок. Внимательно так смотрел. Я помотал головой, не понимая, видится мне это от дикого желания, чтобы Гришка выжил, или взаправду он очнулся. И тогда он мне подмигнул, насмешливо так, и криво улыбнулся.
- Ты очнулся? Правда?
- Ох, не знал я, что ты, Павел Петрович, так меня любишь…
- Нишкни, чёрт безмозглый! Куда ты, зараза, полез? Кто тебя просил? Ты же обещал себя беречь? Нечто бы без тебя не справились? – слёзы катились из моих глаз. Он был жив!
- А что случилось-то? Что это я весь перевязан? Ой!
Мама примчалась через три дня. Проявив свой характер, она, сразу же, получив сообщение о ранении мужа, без приготовлений вскочила на парадный «Пересвет» и принеслась в Цареград. Боже, как она кричала – на меня, на Гришку, потом плакала, потом снова кричала. Я думал, что поседею или, по крайней мере, начну заикаться. А этот балбес только глупо улыбался через бинты, а потом сказал:
- Какое же счастье, что вы есть на этом свете! Какое счастье!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
В Святой Софии впервые более чем за триста лет служили православные священники – мы отпевали наших усопших. Панихиду вёл Вселенский патриарх[6], он читал молитвы, как умел, на греческом. Пусть так. Я же слушал его, в моей голове эти слова звучали уже по-славянски, смотрел на лица наших героев и говорил с ними.
Вот, истинный гений этой битвы, капитан Лущилин, первым ворвавшийся во дворец Султана, а затем помешавший ему бежать. Сам Абдул-Гамид умер от страха, а в последующей схватке полегли все его сыновья, которых он собирался увезти с собой в Малую Азию, где и воскресить своё царство. И вот, капитан морской пехоты помешал ему сделать это. А ведь совсем рядом, на тайном причале уже ждала Османов вёрткая фелюка.