Пользуясь, пусть и вре́менной, полной свободой рук, наши армия и флот быстро очищали все необходимые земли от противника. Ушаков даже задумался о захвате Родоса[4] и Крита, а Меллер просил разрешить продвинуться до Иконии[5]. Пришлось их остановить – не стоило захватывать так много территорий, слишком уж большая нагрузка ложилась бы на русскую экономику. Освоение Болгарии, Добруджи, Абхазии, да ещё и неожиданно свалившихся на нашу голову Мазендарана и Гиляна требовало огромных вложений.
Война нанесла существенный урон нашим резервам, однако мы должны были получить неплохие доходы от Царьграда и Курляндии, да и в стране накопились значительные запасы товаров. Планируемые поступления позволяли вполне спокойно смотреть в будущее, пусть и несколько ужавшись во планах. Однако новые обширные завоевания бедных земель с недружественным населением могли бы серьёзно подорвать наши силы, и, скорее всего, существенно ослабили бы нас.
Пусть лучше Зенды тратят свои войска и войска турок в борьбе за Алеппо, который сейчас был осаждён персами, чем мы бы ломились им навстречу. В конце концов, они получат такое же нелояльное население – всё же турки исповедуют суннитскую версию ислама, а иранцы — шииты, что для них значит чуть ли не больше, чем противостояние христиан и мусульман. Нам и так предстояло работать с крайне сложным регионом – частью Малой Азии по рекам Сангариус[6] и Меандр[7], как и бывший Стамбул, наполненной гремучей смесью из мусульман и православных.
В присоединённых к России турецких европейских и малоазийских землях большинство населения составляли христиане. И до войны мусульманами, даже в Бурсе, главном центре ислама Османской империи, было в лучшем случае чуть больше половины горожан, не говоря уже о какой-нибудь Смирне, где их было, дай Бог, пятая часть. Военные действия и погромы существенно сократили нехристианское население территорий, теперь их общее количество едва превышало сто пятьдесят — двести тысяч человек.
Был принят план действий, по которому для начала всё мусульманское население на этих землях разделялось на три части. Те, кто участвовал в вооружённой борьбе против наших войск, подлежали насильственному переселению в глубину русских земель. Большая группа населения, сагитированная муллами, просила разрешения удалиться из империи в глубину Анатолии – пусть мне совершенно не хотелось терять такое множество рабочих рук, но удержать их можно было только силой, и я склонялся к решению не препятствовать им. Оставшиеся, боясь гнева соседей-христиан, готовы были и сами добровольно переехать в другие земли России, где им бы была обеспечена безопасность.
Таким образом, сложностей с мусульманами в новых землях мы не предвидели – вот на территориях, оставшихся под властью бывших османских пашей, там творилось совершенное безобразие. Цесарцы явно не собирались, как было предусмотрено довоенными проектами, брать эти территории под контроль, думая только о порядке в своём государстве. Туда бежали многие мусульмане из бывшей Румелии[8], там были войска, готовившиеся обороняться против австрийцев, да и местных мусульман там было множество, впрочем, как и христиан.
Резню, которая началась в этих землях, следовало остановить – получить на своих границах опьянённые кровью исламские государства, что так просто будет натравить на нас, совсем не было нашей мечтой. Мы пошли на соглашение с Али-пашой Тепелином, который остановил кровопролитие на европейских землях и принялся строить собственное государство, пусть в горах Боснии, Пелопоннеса[9] и части Македонии ещё и держались его противники.
В результате оказалось, что в новоприобретённых землях самую трудно разрешаемую проблему для нас составляли вовсе не мусульмане, а христиане. Греки, славяне и армяне, конечно, приветствовали нас сейчас, но они так давно привыкли жить по своим законам, основывающимся на взятках, что встроиться в Российскую империю им было бы весьма тяжело. Пусть эта проблема касалась в основном состоятельных горожан, погружённых в торговлю – деревенские жители и простые ремесленники были совершенно счастливы освобождению от власти турок и искренне стремись присоединиться к новому христианскому царству, но не обращать внимания на начавшееся шушуканье было опасно.
Конечно, самые крупные неприятности нам доставлял Константинополь, где больше половины богачей поддержали восстание только на словах, чаще всего под шумок решая свои вопросы – устраняя соперников в торговле и в любви, хотя второе случалось значительно реже, слишком уж здесь привыкли любить только деньги. В первых рядах такого отношения к жизни оказалось духовенство во главе с патриархом Неофитом[10].