Ладно, сейчас мы с бывшим королём беседовали на философские темы. Вот, знал же, что он семью свою любил, а вот насколько – не подозревал. Даже жену — своенравную, неумную, резкую, благодаря которой и трон он свой потерял и детей его убили – Людовик любил. Пусть и не по любви браки в королевских семьях заключают, но для него любовь было чувство обязательное, долгом определённое. Любил он жену, сильно любил детей, да и государство своё любил, а вот – не смог уберечь.
Тяжело такого человека спасать от вины его. К тому же вина-то не выдуманная, настоящая. Столько вариантов у него было, как задушить бунт в зародыше – да посади, хотя бы Филиппа Орлеанского в глухую тюрьму, да затей следствие по его сторонникам и всё поутихло бы… Да и история побега могла бы сложиться иначе, прояви он свою королевскую волю. В общем, сложно было, но дорогу осилит идущий – то, что Людовик начал говорить, и то было хорошо.
Почти две недели мы беседовали с ним. Часа по четыре-пять в день я посещал именно бывшему французскому монарху. Он даже вспомнил про свою любовь к столярному делу, а из мастерских смогли натащить ему таких станков, что он искренне удивился русскому искусству техники, в которой инструменты много лучше, чем во Франции. Но вот о политике Людовик говорить отказывался – категорически. Король словно не желал знать, что происходит во вверенном ему Богом государстве.
Наконец, он спросил, где Орлов. Узнав, что Алексей Григорьевич и его Полин погибли, спасая его жизнь, Людовик заплакал, но эти слёзы, будто бы смыли пелену с его глаз. Гибель людей, которые хотели спасти его не только как символ государства, но и просто из любви и уважения к человеку, Луи-Огюсту из рода Бурбонов, словно открыла ему глаза на то, что он не только помазанник Божий, но и человек. Мы долго обсуждали, как же так могло быть. Что же Господь хочет от него, если даёт ему столь жуткие знаки?
На следующий день, Людовик с каким-то испугом поинтересовался всё же французскими делами. Я рассказывал, а королевские зрачки в ужасе расширялись. Он подавленно молчал, не в силах принять кошмар настоящего. Но его разум не замкнулся, хотя ему потребовалось несколько дней, чтобы переварить информацию.
Твёрдо глядя мне в глаза, бывший французский монарх заявил, что никаких шагов по возвращении трона он предпринимать не собирается. Бог чётко указал ему — он неспособен к такой ноше.
- Я хотел бы стать монахом. Удалиться от жизни и больше ничего не слышать о мире! – ронял слова бывший король, опустив глаза, — Но в России нет католических монастырей, да и уход в монастырь в качестве бегства от мира – это неправильно. Туда идут от истинной любви к Богу, а не желая спрятаться… Возможно, я смогу просто жить, как обычный обыватель? – слова рвались будто бы прямо из души его.
Убеждать его в обратном я не стал – пусть уж так. Он получит новую жизнь и шанс изменить всё, а дела во Франции пойдут своим чередом, а если сильно прижмёт, то можно будет снова впустить его на арену. Хотя мне и не хотелось так поступить с ним, но…
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Большую головную боль для Суворова представляла огромная протяжённость границы с Цинской империей – от Семиречья[16] до берегов Тихого океана. Правда, на значительной части этой линии, в Синьцзяне[17] и Халхе, мы давно имели множество агентов, которые давали достаточно надёжные све́дения о передвижении противника, да и казачьи войска там уже окрепли, чтобы выставить по несколько тысяч хорошо вооружённых бойцов. Но всё же для отражения возможного нападения пришлось выдвинуть к границам несколько кавалерийских подразделений.
Основной удар мы ждали в Забайкалье. Туда направлялись наши полки, туда двигался и сам командующий. Суворов не опережал армию, занимаясь подготовкой войск прямо в дороге, проводя учебные стрельбы и марши. Хотя к концу весны Александр Васильевич не выдержал и, предчувствуя скорое начало боёв, рванул по уже подсохшим дорогам в Нерчинск, для проведения рекогносцировки.
Прибыл фельдмаршал в Нерчинск за две недели до Пасхи без предупреждения. С удивлением Суворов обнаружил, что вопреки его ожиданиям, работы по строительству и подготовке к обороне крепостных сооружений далеки от завершения, три из пяти бастионов не достроены, а главное – не вооружены. Офицеры гарнизона занимались по большей части личными делами и гульбой, а солдаты крепостного полка, будучи предоставлены сами себе, распустились и не соблюдали план проведения работ. На стройке под ласковым весенним солнышком вяло копошилось всего несколько сотен человек под руководством десятников, а на построенных позициях не проводились тренировки артиллеристов.