Дела явно были готовы зайти очень далеко, и даже объявление о союзе России со Священной Римской империей не остановило желание наших врагов начать войну. Мне точно было известно, что власть предержащая и в Османской империи, и в Пруссии, и в Швеции понимала, насколько усложняется для неё ситуация со вступлением в конфликт такого крупного и могущественного государства, но чудовищный механизм уже было не остановить. Война…
Турки двинули две огромные армии – одну к нашим границам, а вторую к владениям Габсбургов, пруссаки ударили по Польше, а шведский флот нацелился на Петербург.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Маша, не спорь, пожалуйста! Собирайся. Война же. Город вывозится весь, его сожгут, мы не можем дать туркам столь удобный лагерь для осады. – устало убеждал Карпухин раскрасневшуюся жену.
- Я прекрасно могу остаться и в цитадели, в нашей квартире! – упиралась та.
- Не надо, Машенька! Захочешь остаться ты, останутся и прочие жёны и дети офицеров, солдаты будут бурчать о своих, а коли семьи наши будут в опасности, то какая тут война, да и места мало… Ну мы же столько раз это обсуждали, Маша! Ты же офицерская жена, тебе же не привыкать! Давай собирайся, хорошая моя. Агриппине и Силуану помощь нужна, к тому же.
- Ох, Платоша! Сердце у меня неспокойно! – Мария Кондратьевна, села на стул и начала утирать слёзы, — Вот как подумаю, что ты здесь погибнешь! Что мне без тебя делать-то?
- Любушка моя! – присел рядом с ней бригадир, — Сам знаешь, детки у нас есть! Они о тебе в случае чего позаботятся, да и государь тебя в скудости не оставит.
- А без тебя-то мне как? – уже рыдала женщина.
- Не волнуйся, хорошая моя, не плачь. Негоже жене целого бригадира в слезах ходить! Чай не первый раз уже война на нашем веку. Всегда ты меня Машенька дожидалась, всегда я живой оставался. И сейчас всё хорошо будет! – он гладил свою жену по голове и спине, бормотал что-то успокаивающее и нежно улыбался.
Провожая взглядом обоз, увозящий его супругу и других женщин гарнизона, Карпухин с удивлением увидел среди провожающих свояка, отца Силуана.
- Силуан! Ты что здесь делаешь? Ты же уехать должен с Машей и Грипой?
- А я не поехал. Чего мне с бабами делать? – маленький попик горделиво воздел тощую пегую бородёнку и упёр руки в бока.
- Силуан! – взревел бригадир, заставив всех на площади обернуться, — Ты сдурел? Как ты их бросил одних! Мы же решили!
- Это ты, Платоша, сдурел! Ты и решил! – упёрся священник.
- Ну-ка быстро беги к обозу! – рычал Карпухин.
- Не стану! Я крепостной священник! Значит, моё дело в крепости быть.
- Я тебе приказываю!
- Ты мне, Платоша, не командир! Я епископу подчиняюсь! – намертво упёрся отец Силуан.
- Я тебе как заместитель коменданта велю!
- Что же ты, господин бригадир, русскому священнику запрещаешь со своей паствой на смерть идти? – набычился попик. Глаза его грозно сверкали, борода воинственно торчала.
- Силуан! Так как же тебе за себя не страшно? – подошёл с другой стороны Карпухин.
- Платон Абрамыч! Не позорь меня! Пусть и страшно, да ведь вокруг чада мои! Нечто я могу их в беде оставить!
- А бабы наши?
- Они, Платоша, с молодости привыкли хозяйство вести, пока мы с тобой на службе. К тому же они там не одни. – твёрдо стоял на своём священник.
- Тьфу ты, зараза! – бессильно выругался бригадир, — Да уйди же ты отсюда! Ведь все же погибнуть можем.
- Тебя, Платоша, одного оставить? – заглянул в глаза старому товарищу отец Силуан, — Нет уж, столько лет вместе с тобой прошли бок о бок – и помирать вместе будем!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
- Степан Тимофеевич, как думаешь, война будет? – Богдан немного отрешённо обратился к старому десятнику.
- Дык, Богдаша! Обязательно будет! Чай не просто так этот поручик с целым конвоем к нам в крепость прибыл. Наверняка манифест о войне привёз. – улыбнулся ему тот, старчески щуря глаза.