- Уже выслал, господин младший лейтенант. – усмехнулся в усы капрал.
- Отлично, Жюно, я всегда могу на Вас положиться. Остановимся, подождём разведчиков.
- Конечно, господин младший лейтенант. Останавливаемся! – голос капрала возвысился и дошёл до всех солдат.
Ждать пришлось недолго. Уже через полчаса запыхавшиеся разведчики-индейцы доложили, что отряд капитана Карно впереди на дороге попал в засаду бостонцев. Карно ещё отбивался, но силы противника были значительно превосходящими и шансов у французов не было.
- Жюно, двигаемся дальше, готовимся к бою. — решительно произнёс молодой офицер, — Я отправляюсь вперёд, изучу обстановку лично, со мной пойдут Жак и Бозон. Я хочу сам увидеть поле боя.
- Господин младший лейтенант, может, лучше…
- Нет, Жюно. Наши товарищи нуждаются в помощи, и мой долг сохранить вас для ваших семей. Всё, я сам определю, как мы атакуем. – и, уже смягчив голос, юноша произнёс, — Папаша, Вы знаете, что выбора у меня нет. Подготовьте солдат к схватке.
Картина, открывшаяся молодому человеку, была страшной. Из почти восьмидесяти людей Карно в живых оставалось не более двух десятков, занявших оборону возле могучего дерева чуть в стороне от дороги. Возглавлял их незнакомый крупный офицер в окровавленной одежде, где находился сам капитан и оставался ли он в живых, было непонятно. Жить обороняющимся оставалось не более десяти минут.
Бостонцы увлеклись нападением до такой степени, что и думать забыли о дозорах – все американцы увлечённо стреляли по отряду Карно. Лейтенант, оскалив зубы, жестом оставил сопровождающих наблюдать за схваткой, бросился к своим солдатам. Он увидел возможность переломить ход боя и не желал упустить такую шанс.
Через каких-то пять минут уже утратившие веру во спасение французы поняли, что ещё далеко не всё потеряно. Раздались выстрелы орудий, картечь с визгом просто разметала основные силы нападавших, потом два слаженных ружейных залпа выбили многих оставшихся, а уж когда в штыковую рыча ринулись товарищи по полку Лафайета, у выживших людей Карно вариантов дальнейших действий просто не было.
Могучий офицер, подхватив окровавленную оглоблю телеги, с диким криком повёл своих израненных бойцов в последний бой. Атакуемые с двух сторон ошеломлённые американцы не понимали, что происходит, но готовы были дорого продать свою жизнь. Взгляду стороннего наблюдателя, если бы такой нашёлся, предстала бы жуткая картина.
Вот, добродушный папаша Жюно, нечеловечески выпучив глаза, саблей рубил в кровавую кашу молодого бостонца, который, даже лишившись руки, ножом, зажатым в оставшейся конечности, продолжал самозабвенно колоть в живот уже полумёртвого француза. А вот французский офицер, весь покрытый своей и чужой кровью, хрипя огромной дубиной снёс подставленной ружьё и размозжил голову американскому солдату. А маленький лейтенант, сжимая в правой руке саблю, неожиданно левой вытащил пистолет и застрелил из него врага, который уже примерился воткнуть штык в спину капрала.
Кровавое безумие захватило, бойцы не могли остановиться, всё убивая и убивая уже мёртвых противников. Когда же бой затих, уцелевшие французы, ставшие победителями, пошли по полю брани, издеваясь над ещё живыми противниками, зверски пытая их, снимая скальпы и просто глумясь над павшими врагами.
После всего этого, перевязываемый ротным лекарем французский офицер, что возглавил оборону отряда Карно, получивший множество ран, с недоумением и горечью спросил младшего лейтенанта, который тоже смог пережить бой и теперь с грустью прощался с папашей Жюно, умершим под скальпелем хирурга:
- Что происходит? Где же честь французского солдата? Как можно убивать раненных, да ещё мучить их? Так мучить?
- А… Среди наших солдат много индейцев. – почти равнодушно ответил ему артиллерист, сжимая холодеющую руку пожилого капрала, который так стал ему близок.
- И что? Я видел, как дикие айны, которые чудовищно ненавидели нихонцев, что резали их словно скот вместе с женщинами и детьми, спасали умирающих врагов, неся их в госпитали сутками, не останавливаясь! Как они отдавали последний кусок хлеба, чтобы накормить их! Для русского солдата нет большего позора, чем убить уже неопасного врага! Где же здесь честь?
- Вы что, русский? – отвлёкся от своей скорби младший лейтенант.
- Да, я русский волонтёр, Матьё Соломин!
- Младший лейтенант артиллерии, Наполеон Бонапарт! Вы прекрасно говорите по-французски, месье Соломин.
- Спасибо, господин младший лейтенант. Но я всё-таки замечу, что мне крайне неприятно видеть это безумие! Я не ожидал такого от солдат просвещённой Франции! – здесь русский поморщился, от очередной экзекуции лекаря, который, покачав головой, закончил с ним и принялся приводить в чувство тяжело раненного капитана.