Придя из армии посреди учебного года, я оказался без работы. В аспирантуру меня не взяли, несмотря на рекомендации ученого совета. Проректор, клятвенно обещавший, что после службы я стану аспирантом, наверное, сдержал бы слово, но позвонили сверху и попросили пристроить на кафедру чью-то дочку. Кстати, кастовость, с которой Сталин боролся при помощи репрессий, стала в позднем СССР настоящим бедствием. Тысячи отпрысков заслуженных советских родов сидели на хороших должностях, ничего толком не делая, мечтая об отпуске или загранкомандировке и рассуждая о сравнительных достоинствах авторучек «Паркер» и «Монблан». Пробиться сквозь эту вязкую поросль молодому человеку из незаслуженной семьи было не просто. Комсомольская карьера являлась одним из способов преодолеть сословный барьер, чем-то вроде личного дворянства при царе-батюшке.
Кто-то, конечно, пользовался другим, старым, как мир, способом – прицельно женился. Но, во-первых, не все способны подчинить «чувственную вьюгу» холодному честолюбию, да и результат часто оказывался противоположным. В моем поколении был один хороший поэт, которому прочили великое литературное будущее. И биография, и внешность тоже работали на успех: бездомный скиталец, маленький, щуплый, с ранней лысиной, как у Рубцова, да еще хромой и пьющий. Так и должен выглядеть непризнанный гений! В него влюбилась без памяти дочка партийного босса, ставшего позже членом Политбюро. И что? Ничего. Прежде, встречаясь, мы спорили с ним о поэзии, читали друг другу новые стихи, кипели жаждой социальной справедливости… Женившись на милой образованной девушке из номенклатурной семьи, он очень изменился, потолстел, увлекся иными страстями, стал говорить не о поэзии, а о столовом гарнитуре, заказанном тещей по спецкаталогу, о медвежье охоте в компании маршала и двух генералов, о сравнительных качествах «Паркера» и «Монблана». Стихи исчезли, как прыщи при правильном питании. Поэт в нем рассосался, словно сытный обед после дневного сна.
Но я вновь отвлекся. Вернувшись из армии в разгар учебного года, я обнаружил, что мое место в школе рабочей молодежи занято, что аспирантура мне не по рангу, и бродил, грустя, по моей Йокнапатофе. Выпив пива в Доброслободской бане (в буфет меня по старой памяти пускали без билета), я вышел, закурил и нос к носу столкнулся с Галей Никоноровой, знавшей меня еще активистом школьного комсомола. Говорят, судьба – лучший режиссер. Ничего подобного: судьба – лучший сценарист, придумывающий самые неожиданные сюжеты. Теперь Галя работала третьим секретарем Бауманского РК ВЛКСМ и предложила мне с разбегу, определив во многом мою будущность:
– А иди к нам «подснежником»!
– Кем? – удивился я.
– «Подснежником»…
Штат райкома был строго ограничен, утверждался в вышестоящей организации, но всякая бюрократическая структура, как известно, стремится к расширению: кадров всегда не хватает. Как быть? Ловкие «комсомолята» нашли выход: оформляли нужного работника в дружественную организацию на свободную ставку, хотя трудился он в райкоме. Я, к примеру, числился младшим редактором журнала «Наша жизнь» Всероссийского общества слепых. Участком мне определили учительские комсомольские организации, и, таким образом, я занимался почти своим – педагогическим делом. Галину я отблагодарил по-писательски – отчасти срисовал с нее третьего секретаря Краснопролетарского РК ВЛКСМ Комиссарову, милую, но довольно-таки комическую героиню моей повести «ЧП районного масштаба». Говорят, она страшно оскорбилась. Литература способна ранить даже человека, невосприимчивого к обидам. Однажды на отдыхе за рубежом я познакомился с ровесником, давно переехавшим вместе со своим бизнесом из России в Южную Европу. Он величаво рассказывал о процветающей фирме, о вилле у моря, кивал на свою яхту, хорошо видную с веранды ресторана. В общем, жизнь удалась!