Время прибытия

Ее, наверно, можно миновать.
Влюбившись сразу
                      вдумчиво и зрело,
И навсегда утратить благодать
К ней возвращаться —
                         к первой, неумелой,
Загадочной, застенчивой, слепой,
Чтоб, испытав,
                  как счастье убывает,
И вспомнив удалое «Есть любовь»,
По-взрослому поправиться: «Бывает».

В стихотворении «Зрелость», открывающем книгу, есть и более смелое признание:

Когда, не раз душой поранясь,
Поймешь:
           помимо наших воль
Любовь приносит боль и радость,
Но чаще – почему-то —
                            боль!

Боль, как двигатель внутреннего сгорания, придающий ускорение жизни, часто лежит и в основе творчества. И, понимая это, мятежный лирический герой (мы не забыли еще этот тыняновский эвфемизм лирического «я» поэта?!) начинает искать в жизни «бурю», надеяться на нее, ждать ее!

Дождик моет старинные камни,
По беседке гуляет сквозняк
Стань поближе ко мне. Ты близка мне
Невозможно и вымолвить – как!
В черных лужах вода пузырится,
Воздух пахнет промокшей сосной.
Я-то думал, что не повторится
Никогда это чудо со мной.

В другом стихотворении поэт размышляет уже не о чуде надежды, а о горечи убывания любви, о том, что остается на ее пепелище:

Остается смятая кровать,
Пахнущая нежным
                     смуглым телом,
Остается право ревновать
И возможность заниматься делом.
Остаются шпильки на полу,
Странный взгляд,
                    на прежний непохожий,
И совет «не ворошить золу»,
И последний поцелуй в прихожей…

А позже появляется и робкая вера в то, что должны появиться слова «возвращающие любовь», что пройдет желание разбираться в причинах разрыва: «пусть остается тайной, почему / Мы, полюбив, однажды разлюбили»… Одним словом, сначала переживается, а затем и пишется подлинная «история любви». Финал ее часто – предсказуемый:

В доме пахнет безлюдьем,
Хоть все лампы горят.
Мы с тобою не будем
Разбираться, кто прав,
                           виноват.
Багровея от пыла,
Выяснять, чья правей правота.
Это все уже – было,
Дипломатия и прямота.
И уходы с возвратом,
И прощенье с улыбкой змеи…
Это страшно, как атом —
Расщепленье семьи.

Или вот еще один вариант завершения любовной истории, записанной на скрижалях отдельной человеческой жизни и обеспеченной «личным опытом» все того же «лирического героя»:

…И вот, смиряя гордый нрав,
В сердцах – не напоказ —
Я говорю:
           – Прости меня,
Прости в последний раз!..
И ты с усмешкой на устах
Простишь меня опять.
Одна любовь умеет так
Бессмысленно прощать…

Необыкновенно весомо здесь слово «бессмысленно». В одном определении – целая повесть. Впрочем, емкость поэтического слова всегда изумляет. Пишущие стихи это знают, те, кто любят настоящую поэзию – тоже.

Читая именно любовную лирику Полякова, я из нынешнего своего далека явственно вижу, как менялась не столько лексика и музыка, сколько энергетика его стихотворений. Для меня совершенно ясно, что он сам первый ощутил это состояние – «охлаждение возраста», убывание поэтического восторга перед жизнью, невозможность возврата в прошлое. Поэзия Юрия Полякова никогда не была «глуповатой» (по Пушкину), но непосредственной (а именно это, я думаю, имел в виду классик) – была. И даже малая толика утраченного должна была насторожить поэта. И, видимо, настораживала.

Отчетливо помню, как все мы, пишущие в те годы, воспринимали провокативно-притягательные строки Межирова: «До тридцати поэтом быть – почетно, и срам кромешный – после тридцати!»

Четвертая книга Полякова «Личный опыт» («Советский писатель», 1987) появилась как раз «после тридцати». И вот что удивительно – в ней рядом со старыми, что называется, «апробированными временем» стихотворениями впервые появились стихи без рифм, без внешних признаков традиционного русского стиха. Это сегодня верлибры пишет каждый второй, а тогда в России адептов свободного стиха было – раз-два и обчелся! И обращение «традиционалиста» Полякова к верлибру я понимаю именно как его настороженность – ввиду исчезающей внутри поэта музыки, мятущейся энергетики ритма, понимаю – как неуверенный поиск новой опоры в творчестве.