— Что ты здесь делаешь? — прошептала она.
— Я хотел устроить тебе сюрприз. Я сожалею… Я не знал… Возьми, это для тебя. Вернее, для твоего отца…
Камилла взяла букет белых анютиных глазок. Сергей сжимал его так сильно, что многие стебли сломались.
— Я… я даже поверить не могу, что ты здесь…
— Я тоже. Меня послали вместо другого человека. Безумие какое-то, не правда ли? Я приехал сегодня утром…
Внезапно Сергей замолчал, понимая, что его речь весьма бессвязна. Камилла не слушала его, но глаз от его лица не отводила. По тому болезненному напряжению, что сковало тело молодой женщины, Сергей догадался, что она на грани обморока. Он восхитился ее мужеством, ее чувством собственного достоинства. Мужчина ощутил безумное желание схватить любимую за руку и увезти ее на край света, провести по затерянным тропинкам, ведущим к его родной деревне. Никакая печаль не могла противостоять колдовской силе его родного края, безмятежной бесконечности небес, необъятным просторам. В легендах рассказывалось, что однажды Господь Бог так там замерз, что разжал кулаки, из которых посыпались груды золота и драгоценных камней.
Внезапно Волков осознал, что все присутствующие с любопытством смотрят на них. Пристальные взгляды мужчин и женщин, выходящих из церкви, смутили Сергея. Западный мир оглушал советского гражданина, как звонкая пощечина. Обилие газет и журналов в киосках, заполненные всевозможными товарами полки магазинов, вызывающая безмятежность горожан… Аромат свободы кружил Сергею голову. Однако в любом обществе есть свои устои, свои ритуалы, и Камилла почувствовала себя их заложницей — она была обязана уважать нравы и обычаи парижской буржуазии.
— Завтра, Камилла, — прошептал Сергей по-русски. — Я приду к тебе домой завтра вечером, в девять часов.
Затем, опустив голову, он сбежал по ступеням.
Час спустя Камилла стояла в гостиной квартиры на авеню Мессин. Вокруг нее кружили два десятка человек с очень серьезными лицами и растерянными улыбками. Они были необыкновенно участливы, тем самым стремясь продемонстрировать всю глубину собственного горя. Лицо Камиллы было застывшим. Молодая женщина предполагала, что она готова к уходу отца, но теперь, когда его не стало, мадемуазель Фонтеруа чувствовала себя щепкой, которую несет бурное течение.
Стоя у окна, она безуспешно пыталась сконцентрироваться на том, что ей говорила крестная со своим обычным напором, но Камилла лишь видела, как двигаются ее красные губы, при этом она не понимала ни слова. Чуть дальше расположился Пьер Венелль, обводивший насмешливым взглядом собравшихся. Похоже, тюремное заключение не слишком повлияло на него. Банкир по-прежнему выказывал живейший интерес к жизни, и это позволяло предположить, что его состояние нисколько не пострадало, а может, и приумножилось. Камилла старалась избегать Пьера. Девушка не смогла простить Венеллю его предательства во время войны, но, как ни странно, она завидовала его бесстрастности, его умению обратить все в шутку. Если воспринимать жизнь слишком серьезно, то она порой становится невыносимой.
Камилла вздохнула с облегчением, когда крестная, поцеловав ее в щеку, удалилась. Несколько растерянная, мадемуазель Фонтеруа поискала глазами мать.
Он склонился к Валентине, озабоченный и предупредительный. А та, обычно такая прямая, будто одеревеневшая, мягко, едва заметно тянулась к нему. Они беседовали вполголоса. На нем был темный элегантный костюм с двубортным пиджаком, на лацкане которого поблескивал орден Почетного легиона, на руке — траурная повязка. В его тонких изящных пальцах дымилась сигарета, в другой руке он держал хрупкий бокал с водой. Именно в этот момент Камилла поняла, что Александр Манокис и есть отец ее брата.
Разом все стало на свои места, теперь было ясно, почему во время войны, когда она, придя на улицу Тревиз справиться о здоровье Александра, обнаружила у изголовья кровати подпольщика свою мать, заботливую и обеспокоенную. Увидев дочь, Валентина вспылила, но тогда Камилла не поняла почему. Значит, мать вытащила Александра из когтей гестапо, спасла его и выходила отнюдь не из дружеских побуждений, не в силу душевной доброты. Нет, она действовала с решительностью влюбленной женщины.
«И папа это знал, — подумала Камилла. — Но когда он догадался? Сильно ли страдал? Как она осмелилась пригласить в дом своего любовника сейчас, сразу после того как папа умер?»
Обида сделала ее несправедливой. Манокис стал значимой фигурой в парижской меховой индустрии. Каждый знал, что свои первые шаги после приезда в Париж он делал в Доме Фонтеруа и что именно Андре предоставил греку возможность выиграть золотую медаль на выставке 1937 года. Эта победа стала поворотным пунктом в карьере Александра. Также каждый знал, что Валентина спасла жизнь Манокису во время войны. Все удивились бы его отсутствию.