Она медленно подняла руку и дотронулась до щеки. Камилла проклинала себя за то, что до сих пор так привязана к матери, что любое замечание Валентины заставляет ее страдать. Она хотела бы, проснувшись однажды утром, ощутить себя свободной от этой переполняющей ее любви, любви, от которой Валентина так упрямо отказывалась. Она хотела бы излечиться от собственной матери.
«Быть может, когда-нибудь наступит время и ты станешь действительно взрослой», — сказала себе мысленно молодая женщина.
На лестнице раздались шаги.
— Мадемуазель Камилла, вы здесь?
Камилла сделала глубокий вдох.
— Да, Дютей.
В проеме двери появился силуэт управляющего мастерской.
— Я беспокоился. Свет в вашем кабинете давно погас, но ночной сторож сказал мне, что не видел, как вы уходили.
— Мне надо было немного побыть одной.
— Конечно.
Камилла повернулась к управляющему. Лунный свет серебрился на его белом халате.
— А для вас не слишком поздно, Дютей? Сейчас, при свете луны, вы немного напоминаете привидение.
Мужчина улыбнулся — его успокоило то, что мадемуазель Фонтеруа шутит.
— Я стараюсь не уходить, пока вы здесь, мадемуазель Камилла. Иногда хорошо побыть одному, но все-таки лучше, когда поблизости кто-то есть.
Камилла кивнула. Она подошла к мужчине и сжала его руку.
Уже оказавшись на лестнице, глава Дома Фонтеруа почувствовала, как тиски немного отпускают ее сердце. Где-то били часы. Хрустальный перезвон разносился по темным коридорам. В ушах Камиллы возник суровый голос матери: «Ты уже не так молода, и сама это знаешь…» Она улыбнулась: часы пробили девять, значит, Сергей уже ждет ее.
— До завтра, Дютей, — сказала Камилла, быстрым шагом пересекая вестибюль.
Один из ночных сторожей дежурил у двери, решетка которой еще не была опущена.
— Доброй ночи, мадемуазель Камилла, — промолвил он, приподнимая фуражку.
— Доброй ночи, Морис, — ответила молодая женщина и шагнула на тротуар, освещенный ярким светом фар проезжающих машин.
Сергей вышел из спальни и, как и был, босиком направился в гостиную. Камилла спала, вытянувшись на кровати.
Квартира представляла собой анфиладу комнат. Коридор с обоями в тонкую полоску вел к кухне, окна которой выходили на задний двор. Мужчина налил себе стакан свежей воды и вернулся в гостиную.
Часть стены была декорирована тонкими колоннами, которые задавали четкий ритм книжным полкам, уходящим к потолку. В комнате царил уютный беспорядок. Наброски пальто и шуб лежали на металлическом письменном столе, отделанном кожей, у подножия соломенного кресла валялись дамские журналы. Рассеянный свет, исходивший от торшеров на бронзовых ножках, отражался в большом зеркале, а в углу прятался удивительный светильник из кованого железа. Сергей испытывал странное смущение.
Он погладил пальцем холодную поверхность серебряного сундучка, соседствующего с необычными перламутровыми ракушками. Особую атмосферу покоя в комнате создавали бледно-зеленые шторы и бирюзовый персидский ковер. Каждый предмет, каждый цветовой оттенок были строго продуманными. Это внимание к деталям поражало Сергея.
Дома у него не было ничего подобного. В Ленинграде он жил в коммуналке, деля еще с тремя семьями кухню, ванную и уборную. Но Волков предпочитал обитать в историческом сердце города вместе с соседями, чем перебраться в район безликих советских новостроек. Его комната отличалась спартанской строгостью и функциональностью. Запросы сибиряка были невелики. Шесть месяцев в году Сергей разъезжал по регионам Сибири, посещал крупнейшие животноводческие фермы, на которых разводили норок или соболей, курировал центры сортировки мехов, встречался с охотниками, объединенными в кооперативы.
В маленьких деревянных хижинах, затерянных в непроходимых лесах, он пил горький чай, обжигающий горло, а разговор шел об охотничьих тропах и ловчих собаках. Сергей легко находил общий язык с гордыми, упорными и умелыми людьми. На санях и в поездах Волков избороздил весь этот суровый край и понял, что целой жизни мало, чтобы постичь его во всем разнообразии. Но и в хвойной тайге близ Якутии, и в горах у волшебного озера Байкал, и в тундре, продуваемой арктическими ветрами, он чувствовал себя как дома.
Однако после встречи с Камиллой в душе у Сергея поселилось совершенно особенное чувство, подобное свету лампадки, что освещал иконы в избе родителей, чувство, которое вопреки всему связало его с молодой женщиной, спавшей в соседней комнате. Вдали от нее его жизнь приобрела горько-сладкий привкус тоски.