— Если уж хотел уехать, то надо было делать это раньше, Иван Михайлович, — тихим голосом сказал Старшой. — Теперь поздно.
Иван в отчаянии сжал кулаки.
— Да я не о себе думаю, а о Сереже! — умоляющим тоном произнес он. — Сын должен иметь свободу выбора.
Старшой достал из кармана короткую трубку и зажал ее зубами. Его обветренное лицо с глубокими морщинами, напоминающими шрамы, было весьма озабоченным.
Анна долго молчала, сердцем ощущая боль мужа. Затем она встала и подошла к любимому.
— Ты этого хочешь, Леон Фонтеруа, — выдохнула она, — ну что же, пусть будет так…
Иван заметил, что весь дрожит от волнения. Он обнял Анну. Сжимая ее в объятиях, он припомнил долгие месяцы страданий, самоотверженность этой женщины, которая спасла ему жизнь, рождение Тани, задорный смех дочери…
Он думал об Анне, такой серьезной и терпеливой, передающей свои знания их сыну, учащей его читать, побуждающей размышлять, оттачивать свой ум. Учительница из Ивделя снабжала его жену книгами. Иногда он ощущал свою незначительность, глядя на то, как бьется его супруга, чтобы вырастить Сергея воспитанным, образованным человеком. То, что ему казалось столь очевидным в молодости, — книги и знания всегда находились у него под рукой — в тайге обретало совершенно иной смысл. «Мы живем вдали от людей, но это не значит, что мы должны забыть о знаниях», — как-то раз сказала мужу Анна. В этом была особая гордость: потомки тех, кого сослали в ту или иную эпоху в эти края, люди, которые должны были по замыслу властей потерять не только свободу, но и человеческий облик, достоинство и душу, стремились остаться людьми.
Какое он имеет право позволить Сергею уехать? Он чувствовал, что его решимость рушится, как будто нескончаемая, ужасная, но околдовывающая зима исподволь подтачивает ее, как будто переживания и чаяния человека западного мира навсегда растворяются в этих бескрайних просторах, где ни время, ни пространство не измеряются в масштабе обычного человека.
Иван взял в руки лицо жены и утонул в омуте ее черных глаз, в которых блестели слезы.
— Ты дала ему жизнь, Анна. И только тебе решать, сказать ему правду или нет, и ты это сделаешь, если сочтешь, что Сереже так будет лучше. А что касается всего остального, то все обойдется, моя родная, все будет хорошо…
Истерзанная зноем деревенская природа застыла в ожидании вечернего бриза. Марево в раскаленном воздухе размывало контуры холмов на горизонте. Лишь неутомимые пчелы, не переставая, собирали пыльцу с роз и гортензий.
Улегшись на софе в гостиной, Камилла заплела волосы в тяжелую косу и приколола ее на затылке в надежде даровать хоть немного прохлады шее. Где взять сил, чтобы пойти искупаться в реке? С полузакрытыми глазами она наблюдала за Валентиной, которая листала августовский номер журнала «Vogue». Мать расположилась в кресле, положив босые ноги на журнальный столик.
Вот уже несколько дней девушка чувствовала себя почти умиротворенной. Никогда раньше она не испытывала подобного чувства единения с матерью. После приезда Камиллы в Монвалон они множество раз отправлялись на кабриолете в Шалон, чтобы погулять по городу. Проезжая по извилистым дорогам через виноградники и леса, они постоянно смеялись по любому пустяку, счастливые лишь от одной возможности ощущать ветер на лицах, ласковое тепло на обнаженных руках. Камилла смаковала эти моменты и радовалась, что мама наконец-то принадлежит лишь ей одной.
Во время таких вылазок они парковали свой «ситроен» у подножия собора и бродили по залитым солнцем набережным Соны. Однажды мать подарила Камилле маленькую картину с изображением бургиньонской деревни, которую антиквар тщательно завернул в коричневую бумагу. Пройдя еще пару кварталов, они вошли в кафе-кондитерскую, где заказали марципаны и шербет из черной смородины.
С очень серьезным видом Валентина сняла перчатки и осмотрела лепнину, раскрашенную под мрамор, повешенные под наклоном зеркала. «Когда-то давно меня приводил сюда мой брат», — прошептала она и, заметив удивление дочери, принялась рассказывать об Эдуарде.
Впервые Валентина была столь откровенна с Камиллой, которая с горечью поняла, сколь глубока печаль матери. Девушка попыталась представить будущую госпожу Фонтеруа в юном возрасте, постоянно тревожащуюся за обожаемого брата, который сражался на фронте.
«Я хотела бы его узнать», — чуть слышно произнесла девушка. Мать долго смотрела на дочь, но Камилле показалось, что ее взгляд направлен куда-то в прошлое, и она затаила дыхание. Затем взволнованная Валентина улыбнулась дочери нежной, застенчивой улыбкой и сказала: «Он бы очень тебя любил, я уверена в этом». Сердце девушки болезненно сжалось, и она спросила себя: погибнув на Шмен де Дам, дядя Эдуард не унес ли с собой в могилу всю нежность матери?