Меховщик взял себя в руки: мрачные мысли до добра не доведут. Во второй половине дня он должен посетить Палату профсоюзов. Там он и получит всю необходимую информацию.
Он снял телефонную трубку и позвонил на предприятие Гольдмана.
— Добрый день, это Александр Манокис. А, это вы, Деламбр! Мне необходимо штук пятнадцать каракулевых шкурок для болеро, вы знаете, мне нужен совершенно особенный тон, напоминающий цвет увядшей розы… Разумеется, я пошлю вам образец, и я перезвоню после того, как вы его получите. Поставка будет не так скоро, как обычно? Да, я понимаю… Это не важно, моя клиентка только что уехала в Ниццу. — Он улыбнулся. — Да, я тоже надеюсь увидеть вас вечером на собрании Профсоюзной палаты. До свидания.
Шли месяцы, и Александр как-то привык к неестественной апатии, охватившей Париж. Многие мужчины были мобилизованы, и это множило ежедневные заботы. Война была объявлена, но ничего не происходило. Польша капитулировала после трех недель сопротивления, Советы совершенно неожиданно напали на Финляндию, но бои, о которых писали в газетах, казались чем-то далеким и почти нереальным. В магазинах и ресторанах клиенты жаловались на нехватку тех или иных продуктов, что казалось им странным. Александр выпивал стаканчик-другой в своем любимом кафе на углу улицы Рише, слушая, как его товарищи у стойки насмехались над немцами или во всеуслышание заявляли, что Гитлер болен и собирается подать в отставку.
Затем все мгновенно изменилось.
Камилла вся извелась. После полудня она не могла усидеть на месте. Через открытое окно в комнату лились потоки июльского солнца. И ни единого дуновения ветерка!
Девушка закончила пересчитывать катушки ниток, занесла цифру в журнал и с сухим хлопком закрыла его. У нее в голове стоял беспрерывный звон. Камилла провела рукой по влажному лбу. Весь день она была вынуждена составлять скучные реестры: сначала пересчитывала иглы для оверлоков и швейных машин, затем перешла к рулонам перкалина — гладкой разноцветной подкладочной ткани из хлопка или шелка, которую пришивают к меху мелкими аккуратными стежками — так, чтобы изделие не деформировалось. После подкладочного материала с фирменным знаком Дома наступила очередь рулонов отделочной тесьмы, которая использовалась для обработки рукавов, манжет и воротников. Кто бы мог подумать, что в этом здании столько шкафов и ящиков! Камилла предпочла бы помогать Даниелю Ворму и его служащим проводить учет на складе пушнины, но управляющий мастерской, к великому разочарованию девушки, велел ей заняться фурнитурой.
Тогда Камилла решила украсть полчаса рабочего времени. Если об этом узнают, отец будет крайне недоволен. Ну и пусть! Взяв ее ученицей в фирму, Андре сразу же предупредил Камиллу, что ждет от нее лишь усердия и серьезных успехов. Никаких поблажек для дочери хозяина! Камилла с уважением отнеслась к этому решению отца, но ведь на то они и правила, чтобы их время от времени нарушать? Особенно тяжело стало с тех пор, как летние дни удлинились — немцы передвинули на час время во Франции, чтобы и здесь жить по берлинскому времени. И такие длинные дни побуждали скорее к прогулкам, чем к работе.
Ополоснув лицо прохладной водой, Камилла спустилась по потайной лестнице на первый этаж. В просторном холле немецкий офицер в черных сапогах, с фуражкой в руке беседовал с мадам Женевьевой, старшей продавщицей магазина, которая, водрузив на нос очки, искривила губы так, как будто только что съела целый лимон.
После того как войска оккупантов триумфально вошли в столицу, военные набросились на магазины: шелковые чулки, белье, платья, духи, драгоценности, обувь, меха… Они находили французские товары восхитительными и достойными их невест и жен, оставшихся на другом берегу Рейна. Продажи Дома Фонтеруа резко возросли, но Андре не выказывал никакого удовлетворения по этому поводу. «С этой их маркой, самым беззастенчивым образом приравненной к двадцати франкам, это — грабеж и мошенничество!» — бушевал Фонтеруа. К тому же он был озабочен перебоями с поставкой пушнины.
Камилла нахмурила брови. Решительно, она никогда не смирится с этим. Поражение оставило горький привкус. Самое неприятное заключалось в том, что девушка отлично понимала разговоры солдат, которые думали, что то, о чем они говорят, остается для окружающих тайной. Когда они отпускали насмешливые или скабрезные замечания, Камилла до крови кусала губы, чтобы удержаться от резкого ответа.