Комната была маленькой, с небольшим окном, закрытым ставнями. Судя по запаху, постояльцы справляли нужду прямо в ее углах.
– Подожди! – окликнул Альберт хозяйку. – Помоги снять кольчугу.
Историк сбросил перчатки, снял наручи, наклонился, и хозяйка стащила кольчугу через голову.
– Пусть мне принесут поесть сюда… Хотя нет, здесь слишком воняет, чтобы можно было есть. Я скоро спущусь вниз, пусть приготовят что-нибудь хорошее, – сказал Альберт и недоверчиво посмотрел на хозяйку.
– Вам рыбу или мясо?
– Мясо с чем-нибудь.
– Да, мессир. А вечером я принесу простыни и жаровню, чтобы согреть комнату.
– И еще раздобудь мне чистое нижнее белье и принеси вечером. И пусть после ужина у меня возьмут и постирают гамбезон, а рано утром принесут в комнату. С рассветом я отправлюсь в путь.
– Как прикажете.
Альберт постоял у окна, любуясь внутренним двориком, где копошились в грязи несколько свиней и бегали рыжие куры, потом разлегся на соломенном тюфяке, догадываясь, что ночью будет покусан клопами, но делать было нечего. Много бы дал сейчас Альберт за простой номер в современном отеле. И не надо много звезд, не надо телевизора: Альберт все равно его не смотрел. Достаточно чистой постели, душа, туалета и свежего воздуха. И уж точно без разницы, какой вид из окна, и пусть даже будет шумно. Лишь бы не было ощущения, что ложишься спать в привокзальном сортире.
Примерно через час, после того, как хозяин принес поклажу, Альберт почувствовал, что пора перекусить. Он надел на шею кинжал на шнурке – основной столовый прибор Средневековья – и спустился в харчевню. Зал был уже полон, и на больших гвоздях, забитых в стену, висели линялые куртки, плащи и котомки. Самый разношерстный люд ел и пил, рассевшись на лавках за двумя длинными столами. Хотя больше пил, чем ел – пиво из больших кружек и вино из маленьких, то и дело подливая из кувшинов. Альберт попросил хозяина поставить в углу отдельный стол, и ему тут же собрали его, положив на козлы крышку от бочки. Усевшись на табурет, Альберт налил красного вина из принесенного кувшина в глиняную, в жирных пятнах кружку и отхлебнул немного на пробу. Вино понравилось, и он залпом осушил оставшееся. Стало веселее, но не слишком. Историк вдруг пожалел, что расстался со своими попутчиками, выбранное направление больше не казалось ему правильным, и он еще несколько раз доливал себе вина, пока порядком не захмелел.
Тем временем принесли приличный кусок отварной говядины, жареные бобы с салом и половину пирога с сыром. Альберт ел долго и обстоятельно, за неимением еще не выдуманной вилки ловко орудуя кинжалом и ложкой, и трапеза на время примирила его с непростым положением. Покончив с едой, он откинулся на табурете, прислонился спиной к стене, и стал наблюдать за напивающимся людом. Постепенно прежнее мрачное выражение вернулось на его лицо. Факел, воткнутый в кольцо на стене рядом, потрескивал и чадил, внося смолянистые нотки в общий запах таверны, где кислый дух давно не мытых тел смешивался с дымом от камина, а через открытую дверь кухни несло жареным салом и гарью.
За столами сидело в общей сложности человек двадцать, в основном они орудовали ложками в глиняных мисках, ели кто суп, а кто кашу, и только двоим, видимо, побогаче, хозяйка принесла на больших кусках подсушенного хлеба дымящееся мясо. Однако же и выпивалось немало: взрывы грубого смеха становились все раскатистее.
Входная дверь приоткрылась, впустив поток холодного воздуха, от которого затрепетало пламя факелов, и в таверну вошел монах в черной рясе. Он откинул капюшон, открыв немолодое, красное от холода лицо, и огляделся. Все лавки были заняты. Тогда он внимательно посмотрел на Альберта, подпиравшего локтем щеку, и тихо шепнул что-то хозяину гостиницы. Тот развел руками и молча кивнул на кучу соломы в углу. Помявшись, монах направился было туда, но Альберт окликнул его и жестом пригласил за свой стол, попутно ухватив хозяина за рукав.
– Еще один табурет! – сказал историк, с любопытством разглядывая странника. Возвращаться в комнату не хотелось, а скоротать время с монахом, судя по лицу, не обделенного интеллектом, было бы занятно.