Ольховский поднял чашку, поморщившись, сделал глоток кофе и снова поглядел на Альберта. Слова больше не шли, воцарилось молчание, и на лице Антона выступило сожаление о сказанной бестактности. Альберт же подумал, что в рассуждениях знакомого есть доля истины. Особенно если учесть, что характер перемещений во времени по-прежнему не ясен. До сих пор нельзя с полной уверенностью утверждать, что все эти перемещения происходят с ним, а не внутри его головы. В конце концов, Крушаль может и подыгрывать Альберту, преследуя какие-то свои цели. Если, конечно, и сам Крушаль не плод воображения.
– Кстати, ты ведь мечтал съездить в Тур. Помню, ты работу писал по этому городу и материалы собирал о строительстве собора Святого Готьена, – рассеяно перевел разговор Альберт. – Очень тебя интересовало, почему он так долго строился – целых три века…
– Это еще что, в Лионе с собор строили с X по XVI век.
– И почему же? – спросил Альберт. – Теперь знаешь?
– Теперь знаю: денег не хватало. То, что соборы строились верой и рвением – это все чушь.
– Как это, верой и рвением?
– Ну, дескать, власть бесплатно поставляла материалы, а трудились на строительстве бесплатные работники либо из подневольных, либо из свободных людей, посвящавших труд Богу. Нет, строительство соборов стоило дорого, баснословно дорого, и это было одним из факторов, который сдерживал развитие экономики наряду с крестовыми походами. Краус написал неплохую работу на эту тему. Она называлась: 'Золото было раствором'.
– А вот скажи, если бы ты оказался в средневековье, тебе хотелось бы стать рыцарем, или все-таки ростовщиком? – спросил Альберт с подвохом.
– Я думаю это очевидно. Конечно, рыцарем, – ответил Ольховский не заметив сарказма. – Надо быть тем, за кем сила. А ростовщичество, если ты забыл, было смертным грехом, запрещенным и Новым и Ветхим Заветом. Даже повышенные цены при торговле в кредит осуждалось как скрытое ростовщичество. Правда, в высоком средневековье ситуация стала меняться, и вот уже ломбардцы открывают ломбарды, а …
– А в 1370-м какая была ситуация?
– О, это уже фирмы и компании, переводные вексели и страхование грузов. По большей части все это шло из Италии, из богатых городов, таких как Венеция. Но вообще, средневековые люди в общей массе не любили деньги.
– То есть?
– Отношение к деньгам было совсем другим. Это сейчас сложно понять, – Антон печально покачал головой, то ли сетуя на недальновидность средневековых людей, то ли жалея, что сейчас все по-другому. – Деньги не имели такого значения, как теперь. Нет, я не беру во внимание королей и кардиналов, я беру простых людей, таких, как ты. Так вот, большинство не только ни разу не держали в руках золотую монету, но даже не видели их в руках других. Те медяки, которые им изредка перепадали – ничего не решали в их жизни. А кроме того, в соответствии с церковной идеологией, быть богатым считалось стыдно. Это сейчас деньги – свобода. А тогда… Какая там свобода, когда все под Богом ходили, что с деньгами, что без…
– А ты сейчас не под Богом ходишь?
– Под Богом, – согласился Антон. – Только этот Бог милосерднее.
– Получается, излишки денег, сверх необходимого, отдавали, чтобы задобрить высшие силы? Церкви на строительство соборов и королям на поддержку крестовых походов.
– Так и было. Люди понимали, как коротка эта жизнь и вместо развития своего дела зачастую оплачивали хорошее место в жизни загробной, вечной. Поэтому, сам понимаешь, средневековая экономика оставляла желать лучшего.
Тут у приятеля зазвонил телефон и он скорбно выслушал какое-то лаконичное распоряжение.
– Увы, мой друг, – засуетился Ольховский, – мне надо бежать, ибо в командировках я себе не принадлежу. У шефа закончились презентационные папки, надо срочно бежать в отель.
Он оставил на столе свою визитку, столбик мелочи за свой кофе и, поспешно попрощавшись, покинул кафе, хлопая тяжелым портфелем по ноге. А через пять минут вышел и Альберт.
Ворота на территорию Курсийона были заперты, и, как в тот первый безобидный день своего появления в замке, Альберт спустился по дороге вдоль ограды и прошел через калитку. Вечер был такой же парной и спокойный. Вот только ночь предстояла опять нешуточная.