Альберт смутно помнил, как его вели вниз, а потом через двор, как стаскивали с него доспехи и в одном подкольчужнике, босого волокли в подземелье. Пришел в себя он только в узилище, когда от ледяного каменного пола начало сводить ступни. Тогда Альберт сделал несколько шагов в темноте, почувствовал под ногами солому и встал на нее. 'Так можно и почки застудить', – подумал он и сам себе усмехнулся, вспомнив пословицу: 'Снявши голову, по волосам не плачут'. Однако радовало, что кольца, спрятанного на груди под гамбезоном, не нашли. Кто знает, может, удастся подкупить тюремщика.
– Есть здесь кто-нибудь? – спохватился историк.
Ответом ему был глухой стон из угла.
– Монах? Стефан? – переспросил Альберт, пытаясь привыкнуть к темноте, которая была столь всеобъемлюща и глубока, что только синие круги плыли перед глазами.
Из угла донесся кашель, а затем слабый равнодушный голос:
– Я Стефан-бенедиктинец, а ты кто?
– А я рыцарь, – ответил Альберт, переминаясь с ноги на ногу. Ужасно хотелось разглядеть человека, ради которого он проделал опасный путь, закончившийся таким позорным провалом.
– Француз? – уточнил из тьмы монах, слегка шепелявя.
– Не то чтобы француз, но и не англичанин, – ответил Альберт. – На самом деле я приехал в крепость встретиться с вами, чтобы поговорить о зеркалах. И так получилось, что тоже попал за решетку… Вы удивлены? – снова спросил Альберт, не услышав ничего в ответ.
– Меня уже нельзя удивить, – тихо-тихо, так, что историк едва слышал, ответил монах. – Боль убила во мне способность удивляться… И меньше всего я желаю говорить о зеркалах…
Больше ничего добиться было нельзя: ответом на любой вопрос было лишь сопение. Альберт подумал, что монаха наверняка пытали, и, возможно, лежит он сейчас с перебитыми конечностями, изуродованный и уж точно ничему не удивляется, кроме звериной природы человека. Историк вздохнул. Вероятно, путь этот был проделан зря. Никаких ответов уже не получить. Не пытать же монаха еще и самому.
Альберт нащупал ступней место, где сырой соломы было больше, чуть подгреб ее ногой к стене и сел. Смрад его уже не тревожил. Холод тоже. Лед страха, гораздо более сильный, сковал сердце. Посидев, он лег на бок и поджал ноги. Несколько минут Альберт развлекал себя тем, что закрывал и открывал глаза, не чувствуя никакой разницы, а потом закрыл их окончательно. 'Чем быстрее я засну, тем быстрее проснусь в Курсийоне, – думал он. – А как только проснусь, сразу поеду в Брессюир. Там и останусь ночевать. Может быть, ночь вдали от зеркала поможет, и я здесь не проснусь. Никогда здесь больше не проснусь'.
10
Пожалуй, именно это утро стало самым тягостным из всех, встреченных в башне. Ни о каком завтраке не могло быть и речи, и, настоявшись под теплым душем, Альберт достал предусмотрительно взятую визитку и по телефону заказал такси. Затем, никому ничего не сказав, он покинул башню и в ожидании машины прохаживался перед коваными воротами, глубоко вдыхая утренний воздух, уже немного согретый теплыми лучами солнца.
Не сразу ему удалось собраться с мыслями: слишком ужасно было случившееся прошлой ночью, и теперь Альберт бодрился изо всех сил, уверяя себя, что еще не конец, что смерть там вовсе не означает смерти здесь. 'Случай Николаса еще ничего не доказывает, – рассуждал он, – потому что нет никаких точных сведений. Да и казнь может не состояться: возможно, подойдет Дю Геклен со своим войском и освободит пленников, а может, произойдет еще что-нибудь, отменяющее казнь. Наконец, кто знает, может, смерть в прошлом лишь освободит его от тяжелых путешествий во времени. Вот только придется выдержать затягивание петли на шее и хоть на секунду, но почувствовать, как ломается шея… Альберта передернуло. А ведь, может, и не повесят, а будет иная, изощренная казнь. Губернатор ведь не сказал, какая… Костер? Сколько читал, никогда не мог себе представить этой боли. Так неужели самому придется узнать?
К счастью, подъехавшая вовремя машина отвлекла от холодящих мыслей, не дала возникнуть в голове ужасным картинам, и через пятнадцать минут историк был уже на станции. Как и в прошлый раз, он купил билет до Тура, а в Туре до Брессюира, и едва успел к отбытию поезда. Сидя в одиночестве, Альберт мрачно разглядывал то пейзажи за окном, столь изменившиеся за семь с половиной веков, то собственное насупленное отражение в вагонном стекле. Он только сейчас вспомнил о подслушанном разговоре агента с управляющим – история с темницей на время отодвинула все на второй план. Теперь же Альберт вторично расстроился, уже из-за того, что не увидит человека с загадочным ключом.