И умолк. Затопил его дождь, все более крупный и обильный; ветер завыл в черных ветвях мокрого вяза, рядом с которым остановился их вагон.
— Почему стоим? Где мы? Кругом ни живой души. Где же сербский народ? Богдан, тащи начальника станции, пускай вместе с нами гимн исполнит. Давай песню, ребята! Он-то наверняка женат, слышит нас его баба с малыми детьми.
Ну-ка голос, Шар-Планина, Ловчен, Дурмитор…
Богдан высунул голову под дождь, не отнимая от щеки шапки, зябнув, смотрел вперед. Трое ребят во главе с Данило Историей завели было песню и замолчали после первого же куплета, а сам История заорал:
— О братья, неужто мы весь груз ратных восторгов оставили в Нише? В утешение опечаленным родителям и огорченным невестам. Я не согласен.
— Я тоже. Мы шагаем дорогой истории. С тех пор как ведутся войны, вдоль Моравы движутся армии и осуществляются вторжения. Клянусь собственной головой, братья, земля сохраняет в памяти любой след, а небеса любой голос. Нам нет покоя, нам нет молчания! Мы живем теперь во имя вечности!
— Заверните в шинель башку Винавера! Заткните ему пасть пирогом! Он вино любит!
— Что происходит, Усач?
— Нечто, что не сулит нам добра, — ответил Богдан, наблюдая за тем, как начальник эшелона и командир батальона торопливо бежали за начальником станции в помещение.
— Может, в Германии революция, люди. Почему нет? Может, наши братья и коллеги студенты: два хорвата, два чеха и один словенец — разнесли бомбами Франца Иосифа? А почему бы нет? Все возможно, господа капралы. И война может столь же внезапно остановиться, как наш поезд. У нее тоже есть свой машинист и кондуктор.
— А может быть, Сташа, пал Белград? Может, Пашич с белым флагом вышел на белградскую пристань? Отчего ж нет, ребята?
— Будет болтать. Хватит, в самом деле, Бора!
Оттолкнув Данило Историю, Иван Катич прижался к Богдану, прошептал:
— Ты и теперь веришь в будущее?
— Если нам изменят маршрут, а Наталия вечером будет в Крагуеваце!
— Выходит, чтобы человек поверил в будущее, нужно, чтобы где-нибудь, а лучше всего сегодня вечером, его ждала девушка. Так?
Богдан повернулся к нему, и правая половина его лица сморщилась.
— В самом деле, Богдан, ведь так: надо, чтобы где-нибудь кто-нибудь тебя ждал, и тогда перед тобой будущее.
— Иногда именно так.
— Но признайся, все-таки весьма жалко выглядит то, что называется будущим человека. Что мы знаем, что можем знать о нем? Я думаю от самого Ниша и пришел к выводу, что мысль о будущем самая жалкая из всех мыслей. Честное слово, Богдан. Будущее что-то узкое, что-то вроде ручейка, из которого вытекает Тихий океан современности и реальности. Частица его, капелька. Сила воображения бедна в сравнении с силой памяти… — говорил Иван.
— Ты это записывал в свою тетрадку? Для кого? — Иван покраснел, словно устыдившись. — Я хочу сказать, что как раз этим ты доказываешь, насколько веришь в будущее. Насколько ты в нем заинтересован.
— У человека нет будущего. И не только сегодня, потому что идет война, но и потому, что очень убого то, что мы можем себе представить существующим в грядущем. На самом деле у человека есть только прошлое. А настоящее ему неведомо, неясно. Что такое это наше ожидание на безлюдном разъезде? Кого мы ждем? Встречного эшелона с беженцами? Наш набитый капралами поезд встречается с будущим, в котором он героически погибнет за отчизну?
— Слушай, а что, если нас повернут от Крагуеваца?
— Ты веришь Толстому, Богдан?
— Я вообще не очень верю писателям. Особенно графам.
— Помнишь, как Болконский, умирая, в один миг постиг смысл и бессмыслицу жизни? Я верю, что в этом заключается правда, и поэтому хочу медленной и утомленной пули.
Богдан уже не слушал его, потому что командиры, стоя перед своими вагонами, кричали:
— Вылезай! С оружием и снаряжением! Становись!
Богдан растерянно смотрел на своего командира: переменили маршрут, сегодня вечером он не увидит Наталию.
— А куда дальше? — крикнул он.
— Тебе какое дело, Драгович? Слышал команду? Чего глотку дерешь?
Он продирался сквозь поросль чужих рук, ранцев, винтовок, сквозь крики.
— Полотно разобрали. Теперь своим ходом на фронт. Где он, фронт-то? Вот увидишь, этот матерый трус Пашич уже подписал капитуляцию! Неужели Путник и Степа пойдут на это? Что-то ужасное стряслось. Ой, дождик. Ничего, ребята, нет хуже в мире, чем воевать под дождем. Живей, живей.