— Хорошо сказано, — улыбнулся Иван. — Папа, а что ты думаешь о храбрости? О храбрости вообще.
— Я думаю, — сразу ответил Вукашин, — что храбрость — достоинство, чаще всего встречающееся у людей. Да, вероятно, самое частое. У меня не вызывает восторга человек, у которого храбрость самое большое достоинство.
— Ты по-прежнему веришь, что знание обладает большей ценностью, чем храбрость? — Он взял отца за руку. Чтобы остановиться. И хотел было выпустить ее, но лишь крепче сжал. Они пошли медленнее. — Неужели ты не считаешь храбрость самым ценным качеством в человеке?
— Среди человеческих качеств, как я много раз тебе говорил, для меня правдолюбие и чувство достоинства стоят на первом месте. — Он умолк, а Иван не мог видеть выражения его лица.
— Даже если храбрость — наиболее часто встречающееся человеческое свойство, как ты говоришь, то трусость — самое отвратительное. Не только по отношению к отечеству и свободе. Трусостью ничего не познается.
— Менее всего люди на этом свете, мой Иван, несчастны оттого, что не знают этих твоих великих истин.
— С тех пор как я читаю и думаю, я убежден, что человеческая жизнь на столько ценна, сколько правды мы о ней знаем. И сейчас я это чувствую.
— Ты преувеличиваешь. Очень мало истин, которыми живет человек. Во имя которых он должен и может жить.
— А я, папа, только правдой могу быть счастлив.
— Коль скоро мы говорим о страданиях жизни, то самое тяжкое, сынок, — распознать зло. У него столько лиц, сколько людей на земле. И еще лица тех, кто не родился.
— Говори до конца.
— Я еще и не начинал. И не знаю, как начать. Однако я полагаю, люди несчастнее всего бывают не из-за бедности и страдают более всего не из-за голода и холода. И отчаиваются не оттого, что должны умереть.
— Откуда ты это знаешь?
— По собственному опыту, если это для тебя что-либо значит; человек только из-за людей и от людей может быть по-настоящему несчастен. Даже когда они нас любят и мы их любим.
— Я не убежден в этом.
— Понимание того, как обстоит дело с людьми, — вероятно, единственное умение и знание, которое может сделать нас счастливыми. Хотя бы на короткое время. Во всяком случае, именно в людях заключается то, что делает нас и счастливыми, и несчастными.
— Если мы честолюбивы. И тщеславны. Если мы очень эгоистичны.
— Мы не должны обязательно быть тщеславны или честолюбивы, Иван. Мы приходим в мир, который нам почти во всем враждебен. Который самим фактом нашего рождения делает нас зависимым и несет нам опасность. И поистине чудо, что в таком мире человек остается хорошим.
— А ты, папа, разочарован в жизни? — вдруг шепнул Иван.
— Разочарование, Иван, не самый худший результат нашего опыта. Ибо из разочарования есть выход. В нем всегда есть виновник.
— Разве нам от этого легче?
— Пока мы молоды — да.
— В жизни человека с самого начала должно существовать нечто наиболее важное. Нечто необходимое. Нечто решающее для будущего.
Вукашин помолчал. Это для меня наиболее мучительная загадка. Неужто уже и для него? И продолжил:
— Самое печальное во всем этом, может быть, то, что у молодого человека нет силы понять опыт отцов. И тех, кто победил в жизни, и тех, кто потерпел поражение.
— Не верю.
— Так и должно быть. Только так. Но мы, сынок, можем очень немногое и лишь иногда умеем защититься от зла, которое во всем, что нас окружает. И которое мы сами создаем… — Ему захотелось обнять сына.
— Что же, с твоей точки зрения, я должен сейчас делать? Как бы поступил ты сам, оказавшись на моем месте?
— Вероятно, так же, как ты. — Вукашин нежно обнял сына. — Да, нужно следовать своей мысли до конца. Нужно. Никого не копируя и никому не подражая. — Он хотел было сунуть руку в карман и отдать ему письмо «Ивану, однажды ночью в Париже», где именно об этом шла речь, но вспомнил, что там нет ни слова о войне.
Они шли молча.
Увидев кафе «Талпара» и услыхав музыку, Иван остановился и освободился от пелерины отца и обнимавшей его руки.
— Скажи мне, что с нами теперь будет? Завтра? Но не отвечай мне, как политик отвечает своему избирателю и стороннику. И не как сыну, которого надо утешить.
Вукашин долго молчал: что может менее всего причинить ему боль? Вспомнилось, как сын вместе с товарищами шагал по улицам города и пел победные песни. Юноша бодр и уверен, даже весел, и все более оживляется, чем дольше они разговаривают, чем дольше они вместе. Он ничем не смеет разрушить эту веру. Но как обманывать сына во имя патриотизма? Причем в последнюю, может быть, в последнюю ночь.