— Из Паланки был поезд?
Люди в мундирах железнодорожного ведомства молчали. Смотрели в свои бумаги, на кончики сигарет, на безмолвный телефон. Гнусные тыловики, идиоты. И он спрашивал их с мольбой.
— Утром пришел последний поезд из Паланки.
— Когда будет следующий?
— Пока ничего не сообщили.
— Но позвольте, как же вы смеете не знать, когда к вам прибывают поезда?
— Ты лучше спроси у Пашича с Путником о расписании. Только они одни теперь об этом и знают.
— А если Верховное командование меня послало спросить вас? — Ему хотелось отвесить пощечину этому опухшему усачу.
— А если тебя Верховное командование послало, так ты ему и скажи, что в нашем распоряжении семь вагонов да один испорченный паровоз. Хорошо, если завтра к полудню починят.
Он выскочил на улицу. Может быть, она высматривает его у казармы. Опять-таки вполне логично, отчего ж нет. Он бежал по улице сломя голову. По самой ее середине, стараясь попадать под свет уличных фонарей, чтобы у всех быть на виду; только редкими были эти фонари, погасил их дождь; башмаки у него были новые, и мостовая громыхала. Товарищи что-то кричали ему с тротуара, смеялись. Пускай. Кто знает, когда стемнело, должно быть, начали ужинать. Задыхаясь, добрался он до казармы, с трудом сумел спросил часового:
— Девушка тут одна не искала Богдана Драговича?
— Нет.
— А ты не приметил, может, стояла где или ходила туда-сюда, по берегу?
— Нет.
— И ты давно стоишь?
— Заступил, когда вас, студентов, привезли.
Медленно возвращался он обратно, постоял на мосту: может, испугалась, как в прошлом году, по дороге в Ралю, и вышла в Лапове? Плакала, каялась в каждом письме, в последнем вон опять упрекала себя за ту «в начале войны потерянную ночь». Не логично, быть не может, и телеграмма наверняка дошла. А если нет? За два дня должна была успеть, Паланка и Прерово далеко от фронта. Может, приехала утренним поездом и ждет его у Пайи-сапожника, общего их знакомого, товарища, в прошлом году Первого мая они были у него в гостях.
Богдан кинулся к дому Пайи. На фронт он не уйдет, пока ее не увидит. Не уйдет. На улицах только беженцы. И солдаты. Тем легче ее увидеть. И, чтоб она могла его сразу заметить, опять шел по мостовой. На ступеньках мастерской Пайи он замер, остановленный голосами женщин и детей. Слушал: ее голоса не было. Распахнул дверь: комнатушка — пустые полки и рабочий стол посредине, керосиновая лампа — сплошь женщины и дети, лежат на полу, под головой узелки; кухня, отделенная открытой дверью от «мастерской», набита мужчинами и женщинами, окружившими печурку. Она здесь, ошеломленно подумал он еще на приступке, не закрывая за собой дверь, ждал, вот-вот окликнет его, назовет его имя.
— Откуда ты, товарищ Драгович?!
Из кухни вышел сам Пайя, перешагивая через лежащих, пригласил войти.
— Наталию ищу. Здесь нет? Знаешь, ту мою подругу, с которой мы у тебя в гостях были Первого мая?
— Ну как не знать. Входи. Не было ее. А я бы обрадовался, хотя дом вон до краев забит. Это жены и дети наших товарищей из Шабаца и Валева.
И тряс ему руку.
Богдан спустился со ступенек, Пайя следом, закрыл дверь, ошалелого, увлекал его под крышу. И в темноте спрашивал:
— А как обстоит дело с европейским пролетариатом, скажи, товарищ? Чем сейчас занят наш Интернационал?
— Тороплюсь я, Пайя, извини. Загляну попозже. — Ему хотелось поскорее уйти, а тут еще эти бессмысленные вопросы.
— Ладно, а что происходит с нашими словенскими братьями, которые гибнут за Франца Иосифа? Где те могучие югославяне из Загреба и Любляны? Неужто нашелся один только Таврило Принцип?
Богдан кинулся во тьму и слышал за спиной вопрос Пайо о болгарских товарищах. Некогда, Пайя, спешу! Наверняка она в каком-нибудь кафе, логично. Что ей на улице под таким дождем делать? Как он не сообразил искать ее по кафе. Заглянул в одно. Войти нельзя, так забито. Кое-как протиснулся в середину сквозь угрюмый, тяжкий говор. Нет ее, что ей здесь делать! Вышел на улицу, стал расспрашивать, где лучшее кафе в городе. Говорят, «Талпара», показывают где. Он побежал, добежал и долго стоял у двери, остановленный музыкой и песнями, единственными за этот вечер в целом Крагуеваце. Неужели она здесь его ждет? Здесь, где гуляют симулянты и тыловые офицеры? Прислонившись к стене, дрожал от горя и страха: а если и тут нет?