Услыхал голоса своих — Казановы и Данило. Здесь наверняка и Иван с господином Вукашином Катичем. Ему было стыдно войти — Иван увидит его таким. Каким? Кого касается, что у него сейчас на душе? Что он обманут? Это невозможно, никак невозможно. Он вошел, услыхал долетавшие откуда-то приглашения Ивана. Хорошо, что кругом шум, никто не услышит стука его сердца. И остановился посреди зала; опять посреди, чтобы все могли его видеть. Но звали его только ребята из своего взвода. Нет ее здесь. Нет… Шатаясь, пробирался он к Ивану, который, стоя, радостно представлял его господину Качичу, своему отцу. Поздоровавшись, сел; лицо у него, похоже, здорово искажено. Таким он ощущал его — перекошенное и окаменевшее.
— Не нашел? — шепнул Иван.
Он не сразу ответил, смотрел на него:
— Ты уверен, что телеграмма отправлена?
— Конечно, а как же?
— Тогда, значит, приедет ночным поездом.
— Ты не ужинал. Папа, закажи Богдану ужин.
— Нет, спасибо, я поел. Мне надо идти на вокзал. — Он встал.
— Посидите с нами немного. Пропустим по одной, — любезно произнес этот господин Вукашин Катич, а Богдану хотелось, отвесить ему пощечину, неодолимо хотелось, чесались руки.
— Тебе плохо? — схватил его за руку Данило История.
Иван о чем-то озабоченно ему толковал. Внезапно вокруг все померкло. Оттолкнув Данило, обливаясь потом, он вышел под дождь, юркнул во мрак и остановился, ощутив свое полное одиночество, пусть бы никто не искал его и не звал. Что такое стряслось с ним? Вукашин Катич не оскорбил его, был любезен, учтив. Почему же тогда он испытал желание отвесить ему пощечину? Дождь гасил его ярость.
Он шел куда-то, шел, возможно, к вокзалу. Должен же прийти этот ночной товарный поезд из Паланки. Опять прошел через зал ожидания. Шел по перрону, мимо складов, мимо пустого эшелона, в котором они приехали и в котором он так надеялся и так радовался. Он станет ее ждать в этом эшелоне. Он забрался в темный вагон, ощупью нашел скамью, сел и, закрыв лицо ладонями, затрясся от рыданий. Неужели это так больно, мамочка милая? Неужели так сильна эта боль?
— Я сегодня вечером чувствую себя отцом всех вас троих… И мне было б приятно, если б и вы чувствовали нечто подобное, — взволнованно произнес Вукашин.
— Идет, господин Катич! Сегодня вы наш отец, а мы трое — братья. — Бора Валет радостно хлопнул по плечу Вукашина, а Данило История серьезно и раздумчиво сказал:
— С завтрашнего дня мы друг для друга все.
Взгляды их встретились; молчание заполнила песня, гитара, скрипка. Иван сравнивал свое настроение сейчас с тем, что он испытывал в ресторане в Скопле. Там веселились на всю войну, стремились урвать наслаждение на всю жизнь, бросались на женщин, словно видели в них спасение. Здесь, в «Талпаре», веселье скорее выражало их печаль, здесь они убегали от самих себя, противостоя темноте и дождю, и тому отчаянию беженцев, сквозь которое отец и сын проходили совсем недавно, накрывшись одной пелериной, близкие и родные, как никогда до сих пор. И не случайно, не красивую фразу произнес он, когда сказал отцу, что жизнь стоит столько, сколько правды о ней знаешь. К этому нужно добавить и любовь. Правда и любовь. Эта ночь — не его время. Она — в отце. Вся — в отце. Отец — правда. Отец — любовь. Отец предостерегает, чтобы он не пил на пустой желудок.
— Не беспокойся, папа. Я привык пить и натощак. — Его лицо залил румянец. Все понимали, что он солгал. — Ты сам знаешь, как французы пьют вино. И я выучился за один год.
— Я что-то не заметил. Правда, мы мало бывали вместе после твоего возвращения из Парижа.
— Эта «Талпара» все-таки самое лучшее место на нашей родине. Она — ее сердце. Мы находимся в горячем, красном, обильном ее сердце. В веселом сердце родины. Представьте себе, господин Катич, как бы мы сегодня чувствовали себя, если б наш путь не пролегал через «Талпару»? — начал Бора Валет, а Данило История толкал его ногой под столом и хмурился. Но Бора продолжал веселее и убежденнее — Это заведение, честное слово, наша национальная святыня. Это — победа сербов над турками. Наш единственный институт свободы.
— Откуда у тебя эти восторги? И чем восторгаешься? Этой вонючей раскаленной пещерой, где разбиваются судьбы, — возразил Иван, став вдруг серьезным и подозревая, что Валет намекает на происшедшее в Скопле.