— Спроси у Верховного командования.
— А где оно?
— Ты что, не видишь, я не военный.
— Сударыня, скажите, вы не знаете, где разместился Студенческий батальон?
— Я знаю, что вчера вечером они прошли по городу с оркестром. И совсем недавно от казарм доносилась музыка.
— Господин капитан, умоляю вас, скажите, где сейчас Студенческий батальон?
— На позициях, барышня.
— Солдат, скажи, где отряд, что вчера с музыкой по городу проходил?
— Если ты о студентах спрашиваешь, то их только что с музыкой проводили.
— Куда, скажи, милый?
— Пошли по дороге на Милановац.
— Дяденька, как поскорей выбраться на дорогу к Милановацу?
— Через Лепеницу и прямо. Чего тебе там, оттуда все живое убегает!
— Люди, это дорога на Милановац?
— Будь она проклята.
— Я о студентах спрашиваю.
— Ушли они. Видишь, музыка обратно идет.
— Господин, я могу догнать студентов?
— На лошади можешь.
Девушка хлестала кобылу — та не двигалась с места, даже на удары перестала стричь ушами, поникла головой, тянет ее в кювет у дороги.
— Подтолкни ее! — Но Здравко пялил глаза на толпы мужчин и женщин, которые с плачем тащились по дороге, возвращались в город. — Жди меня тут, пока не вернусь.
Наталия кинулась по разбитой дороге: хоть бы увидеть, хоть бы сказать ему, что она заблудилась ночью, а на поезд не успела из-за тех родов, он увидит, как она промокла, какая она грязная, несчастная, поймет, что не изменила она ему, пусть знает, не судьба им, только б увидеть его, только б увидеть; из-за поворота валом валили люди и скотина, неба не видно, оно повалилось на горы, к которым вела дорога и к которым ушли они, а вода хлестала, изливалась откуда-то, струилась с неба и из земли.
— Скажите, господин, студенты далеко ушли?
— Вам их не догнать, — ответил Вукашин Катич, стоявший под старым вязом возле дороги и глядевший туда, где за поворотом навеки скрылась колонна унтер-офицеров, в строю по четыре, с пайкой хлеба, надетой на штыки. Когда он увидел замыкающих и этот хлеб на штыках, когда услыхал их песню: «Ой, Сербия, мать родная…», силы ему изменили, он не мог сделать ни шагу. С трудом перебрался через канаву, по которой текла мутная вода, и прислонился к этому вязу. Песня затихла, они исчезли за изгородями, исчез хлеб на штыках. А он смотрел на их исчезновение.
Наталия подошла к нему, опустилась на обнаженные корни вяза; скорчившись, рыдала у ног Вукашина. Он перевел на нее глаза: девушка, чуть старше Милены, рыдала так, что нельзя было уйти.
— Кого вы, дитя, хотели проводить?
В канаве стремительно бежал мутный, лохматый поток, чернели голые ветки. Девушка зарыдала сильнее.
— Откуда вы? — Он опустил руку ей на плечо, попытался приподнять ее, но она прижимала лицо к мокрому дереву. — Откуда вы, скажите?
— Из Прерова.
Он отдернул руку, шепнул:
— Не может быть! — и долго молчал, а потом выдавил, охваченный страхом — Кто у вас в Студенческом батальоне?
— Друг. Парень мой. Богдан Драгович.
— У него все хорошо, не тревожьтесь.
— Вы его видели? Вы знаете его? — Она схватила Вукашина за руку.
— Да, я его видел. Вчера вечером мы были вместе. Он товарищ моего сына.
— Говорите, умоляю вас!
Он не знал, что ей сказать. Смотрел на дорогу, по которой навсегда ушли они, эти ребята, с песней, с пайкой хлеба на штыках. И Милена вот так же влюблена. И Милена. Ему нечем было ее утешить.
— Он меня ждал, Богдан? О чем он говорил? Очень сердился?
— Он не сердился. Он предполагал, что вам что-то помешало. Война ведь. По-видимому, он очень горевал.
— Я заблудилась. А перед тем опоздала на поезд. Они прямо на фронт пошли?
— Вероятно. Конечно. А чья ты, девушка?
— Учителя. Косты Думовича.
— Думовича?
Он перепрыгнул канаву. Старый, известный радикал. Фанатик и спорщик. Учитель, которого чаще всего перемещали с места на место при Обреновичах. Ачим не раз говорил о его судьбе, чтобы в парламенте обвинить правительство в беззаконии и преследовании народных учителей.
— Вы знаете моего отца?
— Знаю. Меня зовут Вукашин Катич.
— Так это вы! Откуда вы здесь? О господи! Вы же отец Ивана?
— Да. А откуда вы знаете Ивана? Как вас зовут?
— Наталия.
Между ними, разделяя их, с шумом бежала мутная грязная вода.
— Я его хорошо знаю. Нет, лично мы не знакомы. Только из писем. Богдан его обожает. И в последнем письме много… — Она умолкла, вспомнив, как читала это письмо Ачиму и как он его воспринял.