Шофер сигналил; от самого Крагуеваца он гудел не переставая. Адъютант, высунувшись в окно, кричал, чтобы люди освобождали дорогу генералу. Пожалуй, это, да еще то, что он проезжал мимо их страданий, мучило Мишича больше, нежели брань, долетавшая до его слуха, и взгляды людей, в которых он читал порой ненависть: ведь он из тех, кто разделял вину за их горе и беды. Он просил адъютанта Спасича не кричать на забрызганных грязью, измученных людей, которые бросили все и не знали, куда, собственно, бредут, а капралу-водителю запретил гудком пугать детей и скотину.
Однако дорогу уже сплошь забили беженцы; с запада отчетливее доносились артиллерийские залпы, было за полдень, очевидно, до Мионицы им засветло не добраться. А он должен приехать и принять командование у Бойовича и сегодня же приступить к работе.
С чем он придет к Первой армии, чтобы все, от командиров дивизий до последних обозников и санитаров, сразу почувствовали и поняли, что он намерен действовать? Сделать единственно возможное и необходимое? Каков его полководческий изначальный замысел, простой и ясный каждому солдату Первой армии, непостижимый для фельдцегмейстера Оскара Потиорека и спасительный для сербской армии? Наступление. Да, наступление. Это — главное. Однако наступление возможно лишь при определенных условиях. Наступление может привести и к поражению. Обстоятельства, время, соотношение сил — все влияет на результат наступления. Это усвоили от него даже самые тупые питомцы Военной академии, это любой поручик должен знать на экзамене по тактике и стратегии войны. Будь он на месте фельдцегмейстера Оскара Потиорека, какой бы приказ отдал он на завтра? Наступать. Да, гнать сербов дальше, не давать им времени собраться, гнать до полного уничтожения. Однако они с фельдцегмейстером Оскаром Потиореком, как понял Мишич еще во время сражения на Цере, судя по всему, военачальники, придерживающиеся различных принципов. Как бы распорядился сегодня вечером Оскар Потиорек, будь он на его, Мишича, месте, в Первой сербской армии? Тут надо разобраться. Ибо, какой бы самоуверенностью ни обладал человек, если он офицер, если он извлек хоть какой-нибудь урок из истории войн, прежде чем отдать приказ на завтра, он должен задуматься: что намерен предпринять командующий Первой сербской армией?
Глядя на толпы беженцев, Мишич непрерывно курил и негромко просил шофера, где можно, прибавить скорость. Однако, когда машина, забрызгав грязью женщин и детей, столкнула в кювет запряженную коровами телегу, он заметил шоферу, что тот везет не фельдцегмейстера Оскара Потиорека, но сербского офицера, родом из Струганика, что под Бачинацем, за Мионицей. Когда навстречу им попалась опрокинутая телега, он велел остановиться и приказал шоферу с адъютантом помочь несчастным и сам, открыв дверцу, давал советы. За это его осыпали попреками — не промолчали, не сказали спасибо. А когда Спасич, не выдержав, огрызнулся в ответ на грубость и оскорбления, Мишич сказал:
— Оставьте их, поручик. Несчастные люди должны быть злыми. Пока они злы, они могут терпеть и сражаться. Если люди меня ругают, значит, народ не утратил надежды.
Разъезжаясь с крытыми телегами, битком набитыми ребятишками, индюками и гусями, автомобиль съехал в кювет и застрял, тщетны были все усилия водителя. На просьбы помочь вытащить автомобиль на дорогу никто из беженцев даже не повернул головы; укутанные попонами, мешками, укрывшись от дождя под зонтами, мужчины и женщины угрюмо шагали по грязному месиву в неизвестность. Мишич выбрался из машины и вежливо просил женщин и мальчишек помочь. Те проходили мимо, лишь бросая исподлобья недобрые взгляды. Генерал Мишич обращался к другим. Те вовсе не слышали. Он махнул было плетью группе пожилых горожан, но обратился к ним без злобы:
— Помогите, братья, в бой спешу.
— Ты король? — спросил старик, тянувший одновременно корову и своего внука.
— Я не король, но я сербский генерал, друг.
— Вот вы, генералы, вместе с Пашичем нас сюда и привели, — бросил горожанин под фиолетовым зонтиком.
— Швабы вас сюда привели, а мы стараемся вернуть вас домой!
— Где у вас пушки? Шкуру вы с нас спустили своими налогами! Грабить вы мастера не хуже швабов. Что вы с Сербией сделали, пропади вы пропадом!
Люди окружили его, останавливались телеги. Генерала Мишича не обижала их ругань: злятся, гневаются, значит, еще могут держаться. И он терпел все наскоки — пусть людям станет легче. И хотел было сказать: дескать, человек проверяется в страдании, народ на свадьбе, а государство в войне, как вдруг кто-то из толпы крикнул: