— Ну и пускай Мишич. Пускай сам господь бог. Три дня нам жрать не давали, а она гусей везет. Швабы придут, так она им жареного гуся подаст, а то и свое бабское дело в придачу поднесет… Дай мне снаряд, я ей покажу гусыню.
Этот тоже пойдет в атаку, отметил про себя генерал Мишич, радуясь словам и силе солдата.
— Драгутин, вот тебе два динара, отдай бабе за птицу. И Спасича позови.
Драгутин вернулся в сопровождении солдата, державшего под мышкой гуся. Став смирно, парень отдал честь автомобилю, выглядывая, кто в нем сидит.
— Помогай тебе бог, герой!
— Я не поверил, господин генерал, что ты и есть Мишич. На гуся вот поспорил. А есть охота, дорогу сожрать готов.
— Ты какого полка, солдат?
Тот пристально посмотрел ему прямо в глаза: зачем ему имя? В чин не произведет и награды не выдаст, а по шее выйдет. Сибин погиб, вот пускай его и сыщет, коли надо.
— Сибин Милетич, село Шливово, уезд Паланка, — выпалил, не сводя глаз с генерала — не сердится?
— В каких войсках служишь? — Генерал наслаждался — вот человечина!
— Был фейерверкером в артиллерийском дивизионе Моравской дивизии. От Шабаца — наводчиком у орудия, пока швабы не отняли у нас батарею.
— Как же это так, солдат, швабы отняли у вас орудия?
— Да вот сперва ударили гаубичным и уложили всех, кроме меня. — Парень умолк, глядя в усы генералу: не верит. — Вам лучше знать, на войне всякое случается. А я как раз отошел по большой нужде.
— Твое счастье, — улыбнулся генерал Мишич.
— Ну, меня тогда в пехоту откомандировали, а я считаю — неправильно это. — Хорошо, улыбается дядька. Попросить у него что-нибудь или майору Ракичу фитиль вставить?
— Скоро мы получим новые орудия и достаточно снарядов, и ты опять займешь свое место. А пока, Милетич, работай винтовкой. Она тоже солдатский инструмент. Прощай, солдат! Иди поскорей в свою роту. И гуся прирежь, подохнет он у тебя!
Автомобиль подпрыгнул и, трубя, ринулся вперед. Солдат наступил на оставленный им след, победоносно и словно бы на что-то собственное, принадлежащее только ему. Долго смотрел на рифленый след в грязи, потом на автомобиль, черный, качающийся из стороны в сторону, который вонзался в толпы беженцев, солдат, скотины. В окошке виднелась голова генерала. Солдат мстительно шагнул по автомобильному следу, заговорил негромко, но гневно, другие солдаты, все еще растерянные, смотрели на него.
— Кому в этой заварухе угадать, что есть истинное и лучшее? Зачем я ему свое имя наврал? Из-за какой-то вонючей гусыни, которую всегда можно без особых хлопот за шею схватить? А об орудии ничего не сказал, что мне могло бы пользу принести. И где мне теперь с генералом Мишичем снова сойтись?
Он сердито отхватил тесаком голову птице. Солдаты и беженцы еще некоторое время глядели на него, а Алекса Дачич, держа тушку за шею, чтоб поменьше текла кровь, говорил и себе самому, и им:
— О люди, кто мне поверит, что я разговаривал лично с генералом Мишичем? Ясно мужик сказал: хватит швабам задницу показывать. Слыхали? Услышите, все услышите, когда он погромче скажет. Ух, солнце ему божье пусть светит, и ему, и покойному Сибину Милетичу! Его, почившего, запомнит генерал. Как, зачем, дурья твоя башка? Когда меня наградят звездой Карагеоргия, пусть знает, что это я.
Он зашагал по дороге, обгоняя овец и городские фиакры, битком набитые барынями, не обращая внимания на окрики извозчиков, требовавших, чтоб он убрался с дороги. Когда человек рождается сыном Толы Дачича, он видит живого генерала именно тогда, когда пользы в том нет. Почему на Мачков Камень не приехал, пропади он пропадом? Вот там бы ему поглядеть следовало, как мы картечью выкашивали батальон швабов. А он явился, когда я за гуся сражался!
— Пайя, Милое, видали, как я с генералом Живоином Мишичем беседовал? О чем — это мое дело. Когда майор Ракич спросит, вы только скажите, что генерал окликнул меня из автомобиля и мы с ним беседовали, пока по цигарке из газетной бумажки не выкурили. Больше вы ничего не знаете. А гусыню, само собой, по-свойски поделим.
Громыхал фиакр, извозчик кричал, барыни кричали, чтоб он ушел с дороги. А ему все хотелось шагать по автомобильному следу. Уж так хотелось! Пока ночь не настанет, по автомобильному генеральскому следу. Назло им. Война может кончиться, все к чертовой матери пошло, а он даже капралом не стал. Дважды командир батареи представлял его к повышению, а за Майков Камень — к медали. И ничего, все испортил майор Ракич. Ладно, попадется он в темноте где-нибудь вот так на дороге — стреляла винтовка, а чья — неизвестно. Три месяца воюет, оглох от грохота пушек, а ни одной звездочки не добыл. А ведь есть люди, которые уже унтер-офицерские лычки пришивают. И слыхом не слыхали, как над головой гаубицы гудят. Словно дядюшка у них сам господь бог, а ему майор Ракич норовит сапогом по загривку. И еще в пехоту загнал. Пока-то ротный его узнает, пока-то батальонный о нем услышит, Сербия войну и закончит. Когда уходил воевать Алекса, глядел на Прерово, дал себе клятву и обет вернуться обратно или офицером, или богачом с мешком дукатов, а без звездочек или дукатов домой возврата ему нет. И после войны опять служить у Джордже Катича и Адама — нет, лучше вовсе не жить.