Адъютант Спасич бился с солдатами, не желавшими убрать с дороги фуражные двуколки. Так не годится, поручик. Но сам он, генерал, сейчас не должен вмешиваться. Не следует начинать ничего, что не увенчается успехом. Любое исходящее от него приказание должно быть таким, чтоб люди могли его выполнить. В противном случае Первая армия будет существовать лишь на оперативных картах Верховного командования. В сутолоке и давке затерялся Спасич. Шофер не переставая сигналил. Драгутин избегал смотреть на то, что происходило впереди; скорчившись, он прятался от взглядов солдат, стыдился, что сидит в машине с генералом.
— Позови поручика, Драгутин.
Толпа пьяных и обезумевших, оборванных и грязных солдат, проклиная державу и господ, кинулась на автомобиль, чтобы его перевернуть. Подходящая встреча нового командующего перед штабом армии; разъяренные солдаты прижимали лица к стеклу, чтоб увидеть его, и не видели. Тогда уверенным движением Мишич сам открыл дверцу и встал лицом к лицу с разбушевавшейся стихией. Солдаты разом умолкли, замерли, застыли рядом. Теперь с ними можно поздороваться:
— Помогай вам бог, герои!
Некоторые откликнулись даже слишком громко. Он обратил внимание — отвечали не все. Правда, все отступили в канаву, где текла грязная вода. И чего-то ждали. Ни слова не позволить им сейчас произнести; он сел обратно в машину. Офицеры проложили дорогу, вытянувшись, стояли в грязи.
— Извините, господин генерал. Но это развал.
— Это всего лишь тяжелое положение, поручик. Оно может превратиться в развал, если офицеры будут себя вести подобным образом.
И новая схватка в пути: солдаты повалили в канаву свинью, один колет, остальные держат за ноги, а вокруг — крики, вопли, проклятия женщин, плач детей. У Мишича не было больше сил все это видеть. Принимать в таком виде армию от прежнего честолюбивого командующего, офицера, тщеславие которого не уступало его разуму, а храбрость превосходила знания, было мучительно, мучительный конец мучительного дня, начало еще более мучительной ночи. А ведь это край, где он родился; каждое деревце ему здесь знакомо. И это решающий день в его собственной судьбе. Он и Драгутин сейчас единое целое. Стоят на одном и рождены во имя одной цели.
Медленно, с трудом пробивалась машина к корчме, перед которой были привязаны к деревьям штабные лошади. Вестовые и ординарцы стояли под навесом и, разинув рот, глядели на остановившийся автомобиль. Мишич вылез, поздоровался и увидел, что мост через Рибницу запружен людьми и подводами; гражданские и солдаты дрались за право переправиться первыми, а прибывавшие люди и телеги увеличивали беснующуюся толпу. Брань и крики женщин висели в воздухе.
Здесь начало неоглядного хаоса, который концентрируется в этом месте и отсюда, усиливаясь, разливается по дорогам, чтобы повсеместно, до самой Шумадии и Поморавья, донести ужас военного поражения и растерянность лишенных крова людей. Здесь, на мосту через Рибницу, единственном мосту на пути отступления его войск и продвижения вражеской армии к флангам Второй и Третьей армий, именно здесь и следует начинать борьбу. Первый бой всегда с самим собой. Кто проиграет его, проиграет и последний.
Он направился к дверям корчмы, медленно, волоча ноги: есть ли у него та сила, которой, по мнению Верховного командования, он будто бы обладает? Не опоздал ли он? Не конец ли это последнего боя? Почему с таким ехидством и неприязнью смотрят на него вестовые и ординарцы? Долго преодолевал он эти пятнадцать шагов до порога корчмы.