Драгутин принес чай, звенел ложечкой, чтобы его разбудить. Мишич открыл глаза: неловким, неприятным показался ему солдат, пока стоял вот так со стаканом в руке, помешивая чай. Даже самый убогий, самый покорный мужик не умеет быть слугой. Он не способен прислуживать — у него нет мягких рук для услужения, нет легких и гибких ног.
— Дождь будет, Драгутин?
— Будет снег, господин генерал. Если б пару дней не падало с неба, земля б чуть подсохла и можно б пахать да зерна пшеницы бросать.
— А дней через десять, если погода встанет, не поздно сеять?
— Ежели воды с неба не будет и погода удержится мягкая, как вчера да сегодня утром, можно и до святого Николы сеять. Только меняется вот.
Мишич пил чай и слушал, как крестьянин на пальцах считал дни до святого Николы. Этот мужик еще не утратил веры; он думает о севе, отодвигает его, надеется, что до снега мы освободим поля.
— Значит, ты, Драгутин, считаешь, что до святого Николы мы освободим твою Мачву? — вдруг громко спросил он.
— Про то вы лучше меня знаете, господин генерал. — Драгутин нагнулся, подбрасывая дрова в печурку.
Багряное пламя озарило их лица; свет его раздвинул стены, сделал комнату шире и выше.
— А до рассвета дождь воздержится, Драгутин?
— Не похоже. Я только что в конюшню ходил коням соломки подбавить. Для навоза. Вот-вот пойдет. И на Сувоборе и на вершинах быть снегу. Рукой двинешь — пальцы стынут от тумана.
Мишич весело улыбнулся. Никогда не слыхал он о таких приметах дождя. Он хотел еще послушать Драгутина, но вошел начальник штаба.
— Разрешите доложить, господин генерал… — Офицер медлил, ожидая, когда выйдет Драгутин.
— Слушайте, полковник, — начал Мишич, не дожидаясь, пока посыльный удалится. — Я хочу знать ваше мнение. Двадцать первого на рассвете я намерен двинуть армию с Бачинаца и Миловаца в решительное наступление. — Полковник Хаджич слабо улыбнулся, но не радостно и отнюдь не одобрительно; он хотел что-то сказать, но Мишич продолжал: — За три дня мы должны привести в порядок армию, сплотить ее, сократить линию фронта, центр отодвинуть глубже, на склоны Сувобора… — Он встал, поставил на подоконник стакан чая; они смотрели друг на друга: всполохи пламени из печки играли на их лицах; Мишич не замечал, что испытывает Хаджич, он говорил сам — Фланги мы укрепим на Бачинаце и Миловаце, а противника увлечем на пересеченную, гористую, труднопроходимую местность. Мы выведем его к нашему предгорью и начнем большое и решающее наступление. Вы о таком не думали?
— Но, господин генерал, у меня в руках сообщение из Дунайской дивизии второй очереди. Васич докладывает, что противник движется к Струганику и Бачинацу.
Этого удара Мишич не желал признавать и продолжал твердо, с чувством превосходства:
— Отлично! Этого мы ожидали еще вчера, полковник. Я удивляюсь, что такое не случилось еще позавчера. Не понимаю, почему медлит этот Потиорек? — Он встал прямо перед хмурым Хаджичем. — Какими силами наступает он к Бачинацу? — добавил негромко.
— Большими силами, господин генерал.
— Слова «большими силами» ровным счетом ничего не значат. Для напуганного и слабого командира даже рота большая сила. Проверьте немедленно, каковы эти их «большие силы».
— Из обеих Дунайских дивизий сообщают, что численность наших полков резко уменьшается. Много дезертиров. Бросают оружие. Все больше появляется самострелов. Васич сообщает, что моральное состояние дивизии достигло критической точки.
Он отвернулся от Хаджича, не желая слушать рассказ о критической точке морального состояния войск, и взял стакан с чаем. Сделал несколько глотков. Ему хорошо знакомо красноречие Милоша Васича, исполненное самоуверенности политиканское красноречие полковника, который никогда не забывает, что когда-то был военным министром и начальником над своими нынешними командирами, в том числе и над Мишичем. И этому человеку придется действовать на Бачинаце, удерживая столь важную для армии позицию на левом фланге.