Они ехали по жидкой грязи, сквозь мелкий снег с дождем, слушали редкие одиночные выстрелы; никто из его спутников не решался говорить громко. В молчании достигли больковацкой корчмы. Ему вроде бы стало легче, когда он вошел в комнату с одним окошком, выходившим к старой черной яблоне. Хотя чувствовал подавленность и одиночество. И хотя было тепло, остался в шинели, одолеваемый лихорадкой, которая прицепилась по дороге. Первым делом он потребовал результатов ночных поисков. Не желая спрашивать, ждал, пока доложат о событиях на Бачинаце. Курил и сидел у окна, не снимая толстой шинели. И упрямо продолжал думать о наступлении двадцать первого ноября. Пришлет ли ему Верховное командование хоть одну дивизию? На рассвете он вновь просил об этом Путника.
Стали поступать сообщения с позиций. Еще более неблагоприятные, чем вчера. Сегодня генерал-фельдцегмейстер Оскар Потиорек угрожающе и подло активен: он приближается к основным позициям, подбирается к вершинам, движется вдоль рек, подтягивает артиллерию. Чем ближе к полудню, тем чаще докладывают о длинных и плотных колоннах вражеской пехоты: щупает, вынюхивает, поджимает. Изучает глубину его обороны. Крошит его передовые посты, разрывает тонкие коммуникации. Легко Потиореку. Все, что он желает занять, — занимает; где хочет остановиться — останавливается. Но словно бы пока не испытывает охоты вступать в большой и решающий бой. Мучает неизвестностью. А более всего угрожает Малену, не задерживаясь, подступает к нему. Бьет армию в пах. Здесь и мягко, и больно. Нечем задержать его у подножия; только на вершине может окопаться маленький отряд и ждать боя — до последнего. До последнего? Давно, еще будучи командиром роты в сербско-турецкой войне, зарекся он когда-либо употреблять в приказе выражение «до последнего». Такие приказы отдают начальники, которые воюют ради самой войны и ради чинов, а не за жизнь и свободу. Но за Мален сейчас нужно вести бой «до последнего».
Поступающие донесения вынуждали его сделать вывод: сегодня противник действует всерьез. Словно бы Потиорек проник в его планы, устремился к самым чувствительным и важным точкам. Медленно, но упорно. Мишича это заставляло горячиться. Вроде бы фельдцегмейстер Оскар Потиорек передохнул и перегруппировал войска для крупного наступления? Может быть, он намерен начать завтра, предупреждая удар его, Мишича? Мишич это предчувствовал и предполагал. Но неужели в его положении и состоянии неприятельские намерения можно только предчувствовать и предполагать? Более сильный может позволить себе и непредвиденное; более слабый — сербский командующий — ни в коем случае. Что поделаешь с фактами? Миновал полдень, а из дивизий не поступало сообщений о пленных. Он распорядился, чтобы в течение получаса командиры дивизий доложили о противнике.
Обедать он отказался. Съел два, своих, яблока. Шагал по комнате, курил и смотрел в окно: мелкий дождь со снегом белит стога сена и укладывается вдоль изгородей. Начальник штаба доложил, что за минувшую ночь и до трех часов дня Первая армия взяла в плен одного-единственного неприятельского солдата. Чеха. Его рассказ не имеет никакого значения. Мишич с трудом сдерживал гнев. Он не желал спрашивать о том, сколько его собственных солдат перешло к противнику. Приказал дивизиям повторить поиск наступающей ночью. Вызвал Верховное командование и попросил воеводу Путника. Полковник Павлович ответил, что тот занят. Это взбесило Мишича. Всегда-то Путник остается недосягаем: со времени сдачи экзамена на капитанский чин и затем на очередные три чина тот был в приемной комиссии, и по сей день, когда он, Мишич, командует армией, Путник над ним.
— Скажите, что передать воеводе, господин генерал? — дважды спросил помощник Путника, Живко Павлович.
— Я требую, чтобы сегодня же под мое командование передали Дринскую дивизию. И прислали боеприпасов! Снова обратитесь к правительству. Если в течение пяти дней снарядов не будет, войне конец. Одна из сторон перестанет стрелять.
Он со злобой, не прощаясь, положил трубку и, сев перед печкой, стал смотреть на огонь. Помешивал угли, слушал, но не слышал гудения пламени: по дороге мимо корчмы безостановочным потоком двигались воловьи упряжки с беженцами. Он не мог противостоять этим страданиям. Лишь после того, как армия перейдет в наступление, остановится поток беженцев. Как быть без артиллерии? Наступление двадцать первого немыслимо без артиллерийской поддержки. Немыслимо? Еще чего! Наступление неизбежно и начнется непременно с Бачинаца и Миловаца. Будем метать камни, если нет под рукой ничего иного. В соседней комнате переговаривались телефонисты. Он прислушался к их голосам.