— Алло! Алло! Моравская второй? Алло, Дунайская второй? Вызываю Дунайскую первой!
Он сидел, размышляя, и видел воочию, слышал: люди переговаривались через горы. С помощью проволоки, которая тянулась по скалам и пущам, по сливовым садам и полям, исчезая в реках и ручьях, перебираясь через них на шестах и столбах, поднимаясь на голые вершины, оседлывая холмы и горные цепи, засыпаемая снегом; сквозь безмолвие и пальбу, мимо ушей растерянных телефонистов текут слова, обгоняя друг друга, то в одном, то в другом направлении, сталкиваясь, встречаясь, достигая ушей собеседника какими-то сплющенными, плоскими, ободранными обрубками.
Он взял трубку и услышал:
— Сдан Орловац. Обстреливается Миловац, господин генерал.
— Миловац? Неужели Миловац?
— Противник движется на Миловац.
— Прикажите одному полку с Миловаца немедленно ударить по наступающему неприятелю.
— Как же без артиллерии, господин генерал?
— Как знаете, полковник! Миловац необходимо защитить любой ценой. Необходимо, вы меня слышите?
И снова генерал Мишич сидел перед печуркой, не сводя глаз с ее огненного жерла.
Угли прогорают, покрываются пеплом. Света все меньше, а лицо пылает. Откуда-то доносится пьяная песня. Обозники или местные мужики? Но поют от отчаяния, несомненно. Он подбросил в огонь несколько поленьев. Понюхав их.
Вошел начальник штаба и очень тихо, словно бы нерешительно, доложил, что к аппарату просит командир Дунайской дивизии второй очереди полковник Васич. Предчувствуя недоброе, Мишич поднял трубку:
— Что у вас произошло на Бачинаце?
— Две роты противника разогнали мой полк. Две хорватские роты. Захватили пушки и более тысячи солдат вместе с офицерами. Повсеместный распад, господин генерал.
— Я спрашиваю, что на Бачинаце?
— На Бачинаце противник.
— На Бачинаце?
— Бачинац пал в половине пятого.
— Бачинац целиком в руках неприятеля? И вершина тоже?
— Остатки полка рассеялись по ущельям и воюют против своих офицеров. Приказы никто не исполняет. Убили офицера, пытавшегося остановить беглецов.
— Я спрашиваю, сдана ли вершина Бачинаца?
— Да. Высота шестьсот двадцать сдана полностью.
— Для нас, Васич, это не высота шестьсот двадцать. Нет. Это называется Бачинац. Я приказываю вам вновь овладеть им сегодня к вечеру. Атакуйте. На Бачинаце должны остаться только вражеские трупы.
— С кем мне овладеть им, господин генерал?
— С солдатами, господин полковник. С сербскими солдатами и офицерами. С теми, которыми вы командуете.
— Это невозможно. Поймите, полки у меня разваливаются.
— Тогда, полковник, соберите свой штаб и лично ведите его на штурм Бачинаца.
— У офицеров тоже нет желания драться. Толпы дезертиров открывают огонь по каждому офицеру. Завтра моей дивизии не станет. Моей дивизии.
Связь оборвалась.
Он закрутил ручку аппарата, вызвал Дунайскую дивизию второй очереди. В трубке гудело, свистело, верещало. Телефонисты, надрываясь, окликали друг друга. Жужжание. Хрип. Безмолвие.
— Это я, Мишич. Слушаю вас, Васич.
— Я сомневаюсь, что моя дивизия завтра будет существовать.
— Это вы мне уже говорили.
— Я бессилен.
— Сейчас это не имеет значения. Сейчас нужно осознать только одно: если развалится ваша дивизия, наступит конец Первой армии. А если будет сломлена и раздавлена Первая армия, это, Васич, обернется огромной, непостижимой бедой для сербского войска и сербского народа. Сегодня и в ближайшие дни мы сражаемся за свое существование.
— Я бессилен изменить положение, господин генерал.
— Сейчас мы не можем себе позволить чувствовать свое бессилие, мы должны верить в себя и в своих солдат. И исполнять свой долг. Верить и действовать. Как подобает людям, которые решили выстоять.
— Меня не нужно учить патриотизму.
— У меня нет на это времени, Васич. И не в этом мои обязанности по отношению к командиру дивизии. Я требую, чтобы вы выполнили мой приказ. А о патриотизме мы поговорим после войны. Бачинац должен быть наш. Двадцать первого с Бачинаца и Миловаца мы двигаемся на Валево. Вы меня слышите? Двадцать первого.
— Маленский отряд тоже в очень тяжелом положении. Его занесло снегом, люди без пищи. Бегут с полудня. Метель. Намело сугробы, мешают передвижению. И негде приклонить на ночь голову, нет селений.