— Это кто же смываться собирается? — громко спросил он.
— А ты надумал сегодня ночью чин схлопотать? Можешь и кое-что другое получить.
— Чин я еще на Текерише схлопотал, дурень. А у Пецки его подтвердил. Под Валевом заслужил унтера. Только ты ведь сам хорошо знаешь, что у бедняка на этом свете мелкий помол не выходит.
— Почему ж ты себе не пришил «шкварку»?
— Очень она мне нужна! А вот ты у меня сегодня шагу не сделаешь, клянусь!
— Ты где, Дачич? — окликнул из темноты, из-за огонька сигареты Лука Бог.
Алекса не отозвался: кто знает, что надумал этот придурок, который от Дрины до Колубары сумел положить третью роту, несколько человек всего осталось, а три дня назад, когда убило командира второй, получил ее под свою команду, должно быть, чтоб и ее истребить. Может, этой ночью он пошлет его ловить швабов и приводить на допрос в штаб батальона.
— Уж не смылся ли и Дачич, мамашу его чертову!
— Не смылся я, господин подпоручик, и не смоюсь. Ты сам смотри, как бы случайно прежде меня не раствориться в темноте. Я ведь и ночью не промахнусь.
— Почему не отвечаешь, Дачич?
— Сижу на корточках, опорожняюсь, господин подпоручик, не могу встать смирно.
— Пожрешь ты у меня все, что выложил! Бери троих из своего отделения и ступай в дозор к каменоломне.
— У каменоломни швабы.
— Швабы выше каменоломни, Дании. Они наверху, а вы заройтесь внизу, и ни с места, пока я не сменю.
Алекса бурчал ругательства. Каждую ночь этот придурок изобретает для роты какую-нибудь погибель; где голову кладут, там его непременно поминают. Однако идти надо.
— Ты сам, господин командир, назови троих. У меня нет чина, чтоб выбирать людей на смерть. — Он шагнул по снежному месиву туда, где плясал огонек сигареты Луки Бога, выкликавшего солдат.
— Марш за Дачичем!
Назло самому себе Алекса пошел оврагом, шлепая по воде и сплошной каше. Потихоньку жевал отсыревший хлеб. Наверху швабы продолжали кричать по-сербски, выпуская время от времени светящиеся пули.
— Не кашляйте и глядите под ноги, — предостерег он товарищей, пока пробирались через кустарник. Сам шел первым. И вдруг споткнулся обо что-то мягкое.
— Стой! Ш-ш! Вот еще один, оплативший долг королю и отечеству.
— Герман или наш? — спросил Славко.
Алекса ощупал убитого. Голая, запорошенная снегом грудь.
— Рубаху даже стянули, — прошептал. — Когда ж его успели ободрать! Штанов вон тоже нету.
Руки коснулись мокрых кишок и ледяной каши. Стал вытирать ладони о землю, тер снегом.
— Вон еще один, — шепнул Драгиша.
— Впереди лежит как сноп, видите?
— Обыщите, только все, что найдете, по-братски, — сказал Алекса.
— Мне помереть легче, чем с мертвеца что-нибудь взять, — шептал Славко.
— Тогда помирай. Но сперва в дозоре постой, чтоб нас швабы врасплох не взяли, — ответил Алекса, подходя к убитым. Сняли уже с них всю одежду и обувь. Он нащупал сумку с двумя гранатами, забрал. Во фляге обнаружил глоток ракии, выпил. Из-под трупа в разодранной шрапнелью куртке вытащил палатку.
— Живой! — шепнул Будда.
— Спроси, кто он.
— Дышит, бедняга. Ты серб?
— Чего ты его спрашиваешь, чей он?
— А что мне до него, если не наш. Кто ты, человече? Да, серб. Винтовка наша. Что с ним делать?
— Уж не собираешься ли ты его в лазарет нести?
— Наша ведь душа, Алекса.
— Вот сменят нас, ты и понесешь, Славко, эту душу в семьдесят килограммов весом в госпиталь.
— И понесу.
— Будет. Что нашли? Смотрите, чтоб мне вас не обыскивать, — сказал Алекса, вытирая руки.
— Носки вон шерстяные. Баклажку, только вода в ней вместо ракии. Руки кровью измарал. Куртку я взял, погляжу, целая ли, когда рассветет.
— Из еды ничего? — допытывался Алекса.
— Ничего.
— Смотри, найду, как сам стану осматривать.
Они божились. Над головами мелькали светящиеся пули и угасали где-то внизу, в гуще темноты, как светлячки; солдаты двигались к каменоломне, чувствуя близость противника; шли медленнее, расходясь в цепь. Кусты и трупы обходили стороной. Вскоре достигли цели. Алекса расставлял по местам. Налицо были трое.
— Где Будда?