Бора Валет сделал ему выговор за невнимательность, по строю пробежали возгласы одобрения словам подполковника и взмыло «да здравствует!» Верховному командующему; вновь раздалась отрывистая команда «смирно!».
Данило История в отчаянии раскинул руки, выражая беспомощность перед этим приказом, и послал женщине взгляд, рожденный силой и страстью его души; прежде чем они повернулись к ней спинами, с ее губ слетела улыбка и на лице появилась даже какая-то укоризна. Неужели здесь, сейчас возможно появление такой женщины?
После того как офицеры сообщили, что на позиции роты уходят утром в шесть тридцать, место сбора — перед штабом армии, а о ночлеге и ужине придется позаботиться самим, Данило кинулся искать эту женщину. Ее нигде не было. Он пробежал до околицы, вернулся обратно, проулком поднялся на склон, пролетел до последнего дома и возвратился, полный решимости обойти все дома подряд, пока ее не разыщет. Не может он уйти на фронт, на войну, на смерть, сохранив нерастраченной ту силу, которая только в любви проявляется и предназначена женщине. От самого Скопле до Больковцев, повсюду, где они останавливались, он думал о женщине; на привале, едва завидев юбку или платок, трепетал в надежде, жаждал слова, взгляда, хотя бы улыбки, хоть бы как-нибудь откликнулась ему женщина. Его желание обнять женщину перед первым боем не осталось в тайне от роты, сделалось поводом для последних и самых бессмысленных шуток, а у ближайших его товарищей вызвало жалость — есть примета, проверенная старыми воинами: те, что бегают за юбками, гибнут от первой же пули. Он поверил в это, но страх не погасил его желания. Наоборот, оно разгоралось, отравленное печалью безысходности и невозможности удовлетворения. Чувство к девушке, которая покинула его минувшей весной, полюбив другого, сейчас ощущалось иначе, совсем по-иному, чем просто влюбленность. И он опять бросился к центру села-колдобины, встречая товарищей, искавших ночлега и не подозревавших, что он разыскивает ту самую, в белом платочке, с задорным взглядом и пышной грудью, что разгоняет подступающую тьму, и готов искать ее хоть на дне всех деревенских колодцев. Он свернул еще в один проулок, опять в гору, по липкой глубокой грязи, а подступавшая тьма гасила белые стены домов, собирала воедино стога; он останавливался перед каждым домом, заглядывал во дворы, хлева, конюшни. Так он добрался до края села к, охваченный отчаянием, заспешил назад к корчме и только было пустился бегом, как тут же врос в землю: у стога сена, держась рукой за изгородь, стояла она, улыбаясь ему, шире, сердечнее, чем в первый раз.
— Куда путь держишь, унтер-офицер?
Данило История задрожал всем телом: красавица, наверняка не из деревенских.
— Спрашиваю, куда путь держишь? — повторила она тише, почти шепотом.
— Да тебя ищу! Тебя! — Он шагнул к изгороди, потянулся взять ее за руку, но она отпрянула, оперлась спиной на стог сена; тело ее напряглось, груди заострились, улыбка слетела с губ.
— Видела я, как ты мечешься, — шептала серьезно. — Смотрела за тобой. Словно подгоняет тебя, даже жалко стало.
— У тебя кто дома?
— Свекор и свекровь. А мужик в армии у Степы, капрал.
— Как тебя зовут?
— А тебя?
— Данило. Студент я. Доброволец.
— На позиции идете?
— Да. Идем. Все, что перед корчмой стояли, — это наши студенческие роты.
— Господи, вот горе-то, неужели всем вам погибать? Какие вы красавчики, приятно на вас глядеть. — Сумерки погасили белый ее платок, потушили взгляд и пламя губ.
По селу разносился лай собак. За горами громыхали орудия.
— Ты не сказала, как тебя зовут. — Данило заикался, подкошенный ее жалостью.