— Зачем тебе мое имя? Завтра позабудешь и как мать родную звали, — шептала она.
— Ты удивительно прекрасна. — Он опять протянул к ней руки, а она прижималась к стогу, с зарницей улыбки на губах.
— Правду говоришь? Или оттого, что студент? Что я тебе… Господи, зачем вас всех на погибель гонят?
— Честное слово, ты прекрасна. Клянусь матерью! Я тебя сразу приметил, сама видела, как я строй нарушил.
— О чем ты подумал, когда единственный из всех ко мне повернулся?
— Я подумал о том, что должен найти тебя сегодня вечером. Хотя бы все колодцы пришлось обойти.
— Даже в колодцах хотел искать? — Голос ее звучал громче, и она чуть подалась к нему.
Он не различал цвета ее глаз. Серые или голубые?
— Да. И еще я подумал о том, что, не иди я сейчас на фронт, остался б навсегда в этом самом ужасном в целом мире селе.
— О чем ты думал, бегая по улицам? Скажи. По всему селу до самого Лига некому больше нас обманывать. И пошутить не с кем. Идешь по улице и знаешь, что некому на тебя больше глядеть. Забрали в армию последних парней. Не очень сильно, но соври, студент!
— Я решил обойти подряд все дома и найти тебя. И не уходить, пока не найду.
— А если ты меня не найдешь? — Ее вздох прозвучал громче слов.
— Я не слышу тебя. Подойди поближе. Я нашел бы тебя, искал бы в колодцах, в стогах, в дупле дерева… Перевернул бы село.
— А нашел бы?
— Тогда б я тебя обнял! — Задыхаясь, он шагнул в канаву с водой у изгороди.
— Говори. Говори еще. Продолжай…
— Не вру я. Я клянусь. Чем тебя убедить?
— Ладно. Ты найдешь меня, Данило. Найдешь. Да? Нет, нет! Не надо сюда!
Данило в смятении соскочил с изгороди обратно в воду. И не услышал, как ее окликнули. Она отступила, укрылась за стогом.
— Свекровь зовет.
— Нет, не уходи. Тебе нельзя уходить. Я в дом к вам приду.
— Счастливого пути, студент. Служил бы ты в штабе, поближе где-нибудь, я б каждый день приходила посмотреть на тебя. Нравится мне, как ты на меня глядишь. И как врешь мне.
— Подожди, прошу тебя. Мне надо найти ночлег. Давай попрошусь к твоему свекру?
Метнувшись к изгороди, она прошептала:
— Если тебе в самом деле негде голову приклонить, приходи. Только не один. Товарища с собой прихвати.
Она исчезла между стогами. У Данило руки бессильно упали вдоль тела; башмаки заливала вода. Даже Невена, да, даже Невена так его не волновала. Никто, никогда. А я имени ее не знаю! За горами грохотала орудийная канонада, на селе гуще брехали собаки, в темноте журчала вода.
— Я влюблен! — сказал он громко, чтобы услышать самого себя. И помчался к штабу — разыскивать Бору Валета или кого угодно и устраиваться на ночлег.
Он нашел своих товарищей под навесом против корчмы, освещенной висячими фонарями и со всех сторон окруженной привязанными лошадьми.
— Ребята, есть ночлег! Пошли к чудесному сербскому хозяину.
— Я никуда не пойду, останусь тут, — решительно возразил Бора.
— Почему? Неужели последнюю ночь перед боем ты хочешь провести без сна? Кто знает, что будет завтра.
Вчетвером они набросились на Бору с упреками, но лишь после долгих уговоров его удалось убедить; Данило вел их в темноте вверх по склону, не выбирая дороги. Бора, угрюмый и мрачный, волочился последним, так они и вступили в большой дом, единственный в этой части села, где светились окна, и стали здороваться с явно обрадованным хозяином. Невозможно было не пожать руку этому человеку, который встретил их, словно целых два дня только и думал о том, чем и как их угостить. Назвавшись Богосавом Николичем, он пригласил их сесть возле очага, пока не нагреется комната.
Она поздоровалась со всеми, кроме него, Данилы. Как-то легко и ловко обошла его, оробелая и смущенная. Устраиваясь перед очагом, Бора Валет шепнул:
— Да ведь это та самая, в белом платочке! Опять ты, брат, за старое, до каких пор? Что за дьявол тебя оседлал, ты совсем спятил из-за юбки, Данило! Это, наконец, гнусно.
Пунцовый Данило молча присел на треногую табуретку и лишь после того, как Тричко Македонец и Саша Молекула завели оживленную беседу с хозяином, ответил, наклонившись к Боре:
— Разве не красотка? Удивительная женщина. Если б не крестьянская одежда. Погляди сам.
— Самая обыкновенная деревенская молодуха. В деревнях полным-полно таких грудастых и задастых.
Данило обиженно отвернулся и неотрывно стал следить за красавицей, которая, занимаясь делами на кухне, двигалась то порывисто, словно бы испуганно, то не спеша, словно утомленно, и всякий раз с иным выражением лица: печаль и радость сменяли друг друга. И ему никак не удавалось поймать ее взгляд, предназначенный только ему, и в то же время он прислушивался к разговору, надеясь, что свекровь назовет ее по имени.