Верховный командующий регент Александр с угрюмым видом прошелся по штабу армии, озабоченно выслушал донесения из дивизий, о которых доложил Хаджич, и молча отправился на позиции. Он не пригласил генерала Мишича сопровождать его, а сам Мишич не счел нужным навязываться. И о намеченном на сегодня наступлении они не обменялись ни словом.
День окутали хмурая мгла и страх, самый мучительный с тех пор, как он принял командование Первой армией. План наступления армии был ошибочным. Его намерение не соответствовало ни их возможностям, ни состоянию и действиям противника. Этим своим намерением он еще больше запутал и осложнил положение своих войск, напугал командиров дивизий и полков. Обнаружил перед Путником свое тщеславие. Свою безрассудность перед штабом армии. Упрямство перед командирами дивизий. А перед Оскаром Потиореком — нетерпение, которым отличаются слабые и утратившие присутствие духа люди.
Из телефона неслись только вопли о помощи людьми и боеприпасами, о понесенных потерях. Вопли об обуви и обмундировании. О хлебе и табаке.
И когда он дремал, и когда смотрел в стену прямо перед собой, он видел армию, а на столе отчетливо различал все ее позиции — от Лига, через Бачинац и Мален, сплошь гребни и вершины, овраги и склоны, — укрытая туманом, засыпаемая метелью, извивалась прерывистая тоненькая полоска обороны Первой армии; укрываясь за деревьями, в неглубоких окопах, его солдаты без шинелей дрожали под ледяным дождем и снегом; в разваливающейся обуви, по замерзающим лужам, голодные, лишенные нормального сна, смертельно бледные и истощенные, они молчали в отчаянии, оглядываясь вокруг, прикидывали, где укрыться, когда швабы начнут гуще стрелять; командиры под буковыми деревьями кипятили ракию на кострах, опасаясь, что не успеют выпить, прежде чем их осыплют шрапнелью; штабы полков в сельских домах — те хоть не мокли — ругались между собой, поносили Пашича и союзников, оговаривали командиров дивизий и с угрозой утверждали, будто он, Мишич, уничтожает армию; командиры дивизий, озлобленные на весь белый свет, возле телефонных аппаратов ожидали его невыполнимых распоряжений и донесений из полков, лютуя на него за то, что в течение шести дней он не сумел осознать, насколько катастрофично состояние войск, и брюзжали вместе со своими начальниками штабов, мол, Первая армия, изрешеченная и сломленная, контуженная и разбитая, воистину является тяжелораненым; если она сейчас же не выскользнет из-под удара, то послезавтра и не захочет, и не сможет этого сделать; если на рассвете войска не начнут оттягиваться на Раяц и Сувоборский гребень, то погибнут в лесах, растекутся по оврагам, в колдобинах застрянут умолкшие, но покуда сохранившиеся орудия. Измученную Первую армию сожрут горы и засыплет первый снег. Каким же это станет кладбищем…
Если в течение трех последних дней прогибались слишком изогнутые фланги армий и на самом краю левого фланга, засыпаемый снегом, приговоренно молчал Маленский отряд, то сегодня лопалась дуга позиций в центре — сообщили, что сдали Медник. Он положил обе руки на пустой стол, оцепенел: раздавлена и глубоко впала грудь армии. Оба фланга повисли, стали еще круче выдаваться вперед, держась за слабую опору в центральных, наполовину выбитых батальонах. Снова в подробностях докладывали, как был потерян Медник. Чтобы тем самым еще раз упрекнуть его за вчерашние приказы о наступлении. Предостеречь против завтрашних таких же.
А он понимал, вполне отчетливо видел, как действует противник. Сперва сокрушительный, сметающий все артиллерийский огонь. Типично германский, потиорековский. Затем подавленные позиции занимает пехота. Военная доктрина богатого государства, но слабой армии. Снарядами, материалом, а не разумом, не людскими резервами решается судьба боя. Он хорошо знал эту военную доктрину, разработанную для слабой наемной армии, армии, лишенной духа и морали; он ведь преподавал в Военной академии. И решительно критиковал австро-венгерское воинское искусство. Помнят ли об этом, вспоминают ли сейчас его слова бывшие слушатели, нынешние командиры рот и батальонов? Что они думают сегодня о своем профессоре и командующем, если именно та армия, которую он критиковал, придерживающаяся принципов, которые он презирал, теперь сокрушает и ломает его позиции, ломает все, на что он рассчитывает?