— Приказываю гасить костры! — кричал Лука Бог.
— Встаньте, господин взводный, — обратился к Ивану младший унтер-офицер, единственный из всех выбритый, аккуратный человек, пристально и серьезно глядя на него. Иван заметил его, едва присел у костра.
— Как гасить? — спросил Иван, с трудом вставая, настолько затекли ноги.
— Под таким дождем тяжело разжигать, а гасить — ничего нет легче.
Голос звучит спокойно, ровно, в нем не чувствуется страха перед снарядами, а он всего лишь младший унтер.
— Вы кто по профессии? — почему-то шепотом спросил Иван, подходя к нему.
— Савва Марич зовут меня, господин взводный, крестьянин я из Праняна, что под Чачаком. По необходимости и несчастию более месяца командовал вторым взводом. А теперь, слава богу, прибыли вы, и я буду отныне самого себя вести в этом разломе.
— Почему бы вам и дальше не оставаться взводным? Почему я должен быть взводным? Если понадобится, я мог бы стать вам помощником.
— Не полагается так. Не напрасно и вы в школу ходили, не зря и я мужик. Вы делайте свое дело, а я буду рядом. На случай, ежели туго придется.
Над головой завыл второй снаряд, Ивану показалось — ниже первого, но землей его не осыпало, и он не испугался; в пламени взрыва успел разглядеть Савву Марина. А потом все потонуло во тьме и грохоте. Он и не заметил, как и когда потушили костры.
— Рота, в ружье! Играй, трубач, сбор! — скомандовал Лука Бог.
Где-то во мраке хрипела труба, собирались солдаты, стуча котелками. Только б не потерять Савву Марина; Иван нащупал в кармане очки, запасные лежали в ранце.
— Новые взводные, студентики, принимайте команду, разверните солдат в цепь. У наших наверху кончено дело. Вышибли из окопов.
— Савва, где вы? — взмолился Иван.
— Здесь я, господин взводный. Буду сегодня возле вас.
Ивану хотелось обнять этого человека, которого он сейчас не видел, за его слова и за его голос, второго после Богдана настоящего человека, причем крестьянина. Где-то неподалеку раздавались крики и стоны; как будто стонало несколько человек.
— Кто это, Савва?
— Раненые, господин взводный. Когда резерв переходит в атаку, первыми навстречу всегда попадаются раненые. Раненые или пленные. А нам давно уж — только раненые.
— Это ужасно. Я думаю, ужасно неприятно. Ты идешь в атаку, а видишь раненых, своих товарищей, как они возвращаются. — Он понял, что говорит чушь, но молчать у него не было сил.
— Это вы сейчас так. А во втором бою вы им завидовать станете, что они обратно уходят.
Разрыв снаряда заглушил слова Саввы. Впереди, там, где горели костры, осыпалась земля и громыхали камни. Рели б они остались у костров, их разнесло бы в куски. Следующий снаряд угодит в них. В любой момент. Надо переместиться. Куда? Иван сделал шаг в сторону, остановился, сделал другой — влево. Солдаты увидят. Савва оставался на месте. Когда настоящая опасность? Когда нужно пошевелиться, встать, пойти навстречу непрерывной опасности? Он не сможет. У него стучали зубы, нет, это от холода и усталости. Нужно верить в бога, судьбу, случай, из психологических соображений нужно. Как-то обмануть себя. Из подобного обмана возникает храбрость. Глупости. Нужно понимать, быть убежденным, что смерть не приносит боли.
Лука Бог приказал двигаться вперед, на боевые позиции. И примкнуть штыки.
— Савва, а штыки обязательно?
— Обязательно.
Густая тьма перед глазами Богдана взволновалась, раскололась, раскрылась; склон горы встал вертикально, дыбом; ноги цеплялись за пни и коряги, не было сил двигаться быстрее, он как будто стоял на месте, ранец давил всей тяжестью, винтовка пригибала его к земле. Что-то нужно сбросить. Он не знал что. Он один в этом круговороте, вихре, совсем один. Это смерть.
— Драгович, ты где? Драгович, я ночью вижу лучше, чем днем! — откуда-то кричал Лука Бог.
— А мне-то что! — Богдан хотел крикнуть в ответ, но громко не получилось. Лука Бог его не услышал. — Не ори! — Богдан тоже пытался крикнуть, и опять слышал голос офицера, тот словно уже сидел у него на спине, на ранце.
— Вперед! Вперед! Вон Австрию видно! Реки крови потекут!
Сперва убить этого гада, нашего гада, шептал Богдан; он не мог идти быстрее по крутому склону, ноги в коленях вдруг подломились, и он ковылял во тьме, которая дробилась, распадалась, комья огня и земли устремились прямо на него; он упал в грязь, в кусты, в камни, над головой свистело и гудело, плясали, сталкиваясь, лучи света и танцевало сияние зеленоватого пламени; он сам раскалывался на части от пальбы, крика, воплей, долетавших откуда-то сверху, от стонов вокруг себя; нигде никого, ни глаз, ни рук, никто не увидит, как он погиб. Не нужно было писать письмо Наталии. Он застонал. Кто-то звал его по имени. Лука Бог. Богдан заполз под камень, другой, поменьше, положил себе на голову, хотел засыпать себя камнями. Рыл землю. Готов был зарыться в скалу.