Задыхаясь от жары и напрягая все силы, Иван Катич бежал вдоль крутого склона; только бы очки не свалились, только бы Савву Марина не потерять, только бы не отстать. Рядом бежали солдаты, исчезали, налетали на него, выкликали чьи-то имена, палили и с земли и с неба. Вдруг он напоролся на стон, на ругательство, споткнулся обо что-то мягкое, свалился в эту мягкость и влагу; встал, оглохший, устремился дальше, ослепший от пляшущего огня, столкнулся с кем-то — преследует тот или убегает? — стрелял, размахивал винтовкой, штыком колол что-то — дерево? человека? — отпрянув, ринулся вперед, вонзил штык в темноту. Кто-то схватил его за плечо:
— Ложитесь, взводный! Мы их отбили.
— Это вы, Савва?
— Я. Ложитесь.
Он повалился на что-то твердое. Стрельба оборвалась внезапно.
— Что теперь делать?
— Мы их отбили. Вы действовали как надо.
— Когда мы их отбили? И в чем я действовал как надо?
— Выбросили из наших окопов, штыками.
— Штыками? Как это? Я же штыком не пользовался. А может быть, и пользовался. — Он понял, что дрожит, и крепче сжал винтовку.
— И не надо было. Нельзя сразу.
— Думаю, что пользовался. А вы — да?
— Да. Когда вот так в темноте идет бой, все мешается, друг дружке в глотки вцепляемся, тогда штыком лучше всего работать.
— Работать?
— Я раз угодил в ремень. А потом тряхнул его, как тыкву.
— Ничего я не видел. Знаете, ведь я близорукий. Что с первым взводом? Там мой друг, Богдан.
— Здесь они, слева, лежат в окопах.
— Кто-нибудь погиб?
— Наверняка. У нас двое. И четверо ранено.
— Кто? — Иван пытался вспомнить лица солдат, с которыми сидел у костра. Вспомнил, как споткнулся обо что-то мягкое. Может, это те двое. Понюхал мокрую ладонь — кровь! Зарыл руку в землю, нащупал камень, стал тереть о него ладонь — кожу готов содрать. В самом деле, приторный запах крови. И какая-то грусть после взрыва, запах. От внезапно наступившей тишины закружилась голова. Вокруг шумно дышали, приходя в себя, солдаты. Ему захотелось увидеть их лица. А хотят ли они видеть его, видели ли они, как он бежал впереди? Он не пригнулся ни разу, когда пошли в атаку. Ни разу не залег под огнем, в этом он уверен. Он почувствовал, что дрожит, но то была уже совсем иная дрожь. От счастья? Значит, он счастлив? Неужели счастлив? Да, счастлив. Когда рассветет, надо записать для Милены — после первого в жизни боя человек счастлив. Я впервые счастлив.
— Савва, а ведь мало погибают. Такая пальба, а всего двое убитых. Где Богдан? Что с Богданом?
Он выбрался из неглубокой траншеи и торопливо пошел влево, зовя Богдана.
— Нету взводного, — сказал чей-то голос.
— Где он? Почему его нет?
— Пропал перед скалами.
— Не может быть! — Иван побежал к скалам, не переставая громко звать Богдана.
— Куда ты? Назад! Тут не место для прогулок, студентик! В укрытие! — крикнул из тьмы Лука Бог.
Не сдерживая слез, Иван вернулся обратно во тьму, в тишину.
А Богдан лежал под камнями, прижимаясь к земле и задыхаясь от злости и каменной пыли, он слышал зов Ивана и только теперь осознал весь ужас своего положения: спрятался, сбежал! Трус! Дерьмо! Тьма, тоска по Наталии. Что же случилось? Его целую ночь били палками и пинали жандармы во время забастовки валевских подмастерьев, и все-таки он не выдал своих товарищей из Белграда; он шел на жандармские штыки на Чукарице. Что же случилось сейчас? Он уже не сможет посмотреть людям в глаза, ему не станут верить; а Иван, что он скажет, боже милостивый, лучше покончить с собой. Он освободил голову из-под камней, приподнялся; в глазах — трассирующие пули и облака разрывов, откуда-то со дна желудка кверху поползла жаркая судорога, невыносимо завыл снаряд, он схватился обеими руками за камень, и его вырвало. Во время рвоты он громко стонал. Мелькнула надежда: может, меня контузило? Он слышал, словно со стороны, как его выворачивает и как он хрипло, отвратительно стонет. Наверняка контузило.
— Это ты, студентик? Чего рычишь? — раздался прямо над головой голос Луки Бога, от неожиданности Богдан упал ничком в собственную блевотину.
— Меня контузило, — шепнул он чуть погодя, глядя на огонек сигареты.
— Бывает такое, спервоначалу, как попадешь на войну. Вроде как ахнет. В самое сердце.