Рота вышла на новый рубеж, разложили костры, люди прикорнули возле них. Богдан Драгович не мог уснуть не только из-за холода. Мороз раскалывал деревья, в ночном лесу стоял треск. Богдан сначала собирал хворост, потом долго мучился с пнем, довольный тем, что мучается, и сегодня ночью может кому-то сделать добро. Он поддерживал огонь и укрывал солдат; двоих рекрутов в легких шумадийских одеждах, обнявшихся, чтобы согревать друг друга, накрыл своей шинелью. Старые солдаты лежали спокойно, подстелив ветки, нет-нет кто-нибудь почесывался, беспокоили вши. Рекруты из пополнения во сне вздрагивали, выкрикивали женские имена, стонали, наверное, все еще бежали в атаку. Если б ему удалось заснуть, он бы увидел во сне Луку Бога и свой позор. Он не будет спать, пока не искупит вины. Что снится сегодня его матери, ведь она видит его во сне всякий раз, когда его нет дома; если он вернется, она по порядку начнет рассказывать ему свои сны: и каким он был в ее видениях, и что делал. Как они там с сестрою в оккупированном Валеве? Для кого ткут ковры и дорожки? Барыни небось успели уехать. А им некуда бежать; на себе не унести ткацкие станки, а врагу не нужны их коврики и дорожки. С рабством голод и тишина придут в их дом. Утихнут станки, надолго воцарится угрюмое безмолвие в мастерской Васы. Спит ли Наталия? Ему не доводилось видеть ее спящей. Лишь однажды она обмолвилась, что любит спать на животе, без подушки, подложив руки под голову. Сколько раз мысленно он видел ее, в рубашке, из-под которой виднеется белое колено. Как она спокойно, легко, неслышно дышит. В Скопле, стоя в карауле, в безветренную ночь, слышал он дыхание Наталии. Слышал. Видел. Больше никогда не услышит и не увидит. Нужен хворост. Он отошел от костра и сразу оказался в студеной тьме. Под ногами хрустела ледяная кора, туго стянувшая снег, и заглушала стук его зубов.
Разрывами снарядов по склонам и вершинам, занятым восьмым полком, неприятельские орудия возвестили рассвет. Возле костров роты Луки Бога, которая сегодня являлась резервом батальона, вскочили рекруты; они ошарашенно пялили глаза на бывалых солдат, слишком уставших для того, чтобы испытывать страх; над редкими буками виднелись вершины, с которых ледяной ветер скидывал клочья тумана, открывая германским орудиям позиции, где по-прежнему молчали сербские винтовки.
Сильнее орудийного обстрела взволновала, опечалила Богдана Драговича целомудренность страха мальчишек-рекрутов: не связанное дисциплиной и тщеславием поведение, свобода выражения чувств. Страх жертвы, но не бойца. Страх бессилия и невинности. Вражеские орудия бросали снаряды на склоны; гудели горы, обволакиваемые грохотом; порывы ветра приносили и разносили ошметки тумана между оголенными деревьями. И деревенские ребята со своими пустыми пестрыми сумками, многие даже без винтовок, не просто испугались; Богдан видел грусть в их таких сейчас одинаковых глазах, и впервые с того момента, как попал на фронт, страх перестал быть для него самым сильным ощущением. Возникло предчувствие чего-то иного, неведомый солдатский инстинкт говорил о чем-то другом, и он захотел ободрить молодых. Он успокаивал их, хотя собственную душу переполняло зловещее предчувствие: сегодня случится ужасное. Это четвертое или пятое его утро на фронте, но впервые так рано начали и так часто били орудия, впервые он приметил что-то, чего не было прежде, — иными были деревья, снег, люди.
Вестовой майора Станковича выкликнул Богдана Драговича и Ивана Катича — их велено проводить в штаб батальона. Взволнованные вызовом, шли они редкой буковой порослью, дышалось с трудом: воздух словно уплотнился от холода и разрывов артиллерийских снарядов. Оба молчали. Мимо проносились птицы — спасались в оврагах от обстрела. Метались, прыгали на снегу, верещали. У Ивана на губах застыла фраза: они нам всех птиц перебьют, но удержался, не произнес.