— Отложите начало наступления. Отложите до… Сообщите мне, как только туман начнет рассеиваться.
Положив трубку, он распахнул окно. Клубы тумана ворвались в комнату, заполнили ее, спрессованные, колышущиеся. Он перестал различать стол с телефонным аппаратом, свою постель, печурку. Шатаясь, подошел к окну; туман смердел гнилой древесиной.
Как на ладони он видел: от Малена до Рудника, вдоль Сувоборского гребня и Раяца, в мелких оплывших окопах, встревоженная и притихшая, замерзала, стуча зубами, в тумане и метели его армия. Сегодня она должна его видеть, слышать, чувствовать; он должен быть в каждом штабе, на каждой позиции, с каждым своим солдатом. Разделить их страдания, их заботы.
А пока в штабе армии:
— Я не верю, Хаджич, что все обстоит так, как сообщают из дивизий. И не хочу в это верить, пока я командующий. Ведь этот народ, эти люди хотят жить. По-своему и на своей земле. Народ веками это доказывал, майор Милосавлевич. Почему же он согласился исчезнуть в этой беде? Из-за бесконечных страданий? Невыносимых? Знаете что, господа офицеры, мы страдаем с тех самых пор, как существуем на белом свете. Потому что полны решимости существовать и как нация, и вообще как живые люди. Не только ради свободы, веры и государства, профессор. Но и в знак протеста, мы злы, зло прочно обосновалось в нас Потому что у нас упрямые головы и мы люди упорные. И способны выдержать большое зло, подполковник. Я готов поставить собственную голову — много большие страдания, чем нынешние, мы в состоянии выдержать. Нет того мудреца, который знал бы, что может и на что способен человек, решивший бороться за свое существование. Вы увидите это. Поехали на позиции. Драгутин, разживись для меня горстью грецких орехов. Свежих, пожалуйста.
Сквозь туман, студеную мглу, разъедавшую надкостницу, по густой, припорошенной снегом слякоти он ехал, подолгу храня молчание, в штаб Моравской дивизии.
— Не надо мне говорить, Митич, во-первых, об отступлении, во-вторых, о нехватке орудий и снарядов. Скажите лучше, где ночевала ваша дивизия? Почему сегодня многие батальоны не спали на сухом? Невыспавшуюся армию победит армия отдохнувшая. Это я знаю. Чернослив вы сварили солдатам? Так не пойдет. Пусть у Сербии нет консервов, чернослив-то уж есть. Я требую, чтобы солдатам каждое утро давали горячий отвар из чернослива. И я не желаю больше видеть небритых офицеров!
Он двигался сквозь сплошной, густой частокол винтовочного огня, в свисте пуль, преодолевая спуски и подъемы, он не желал идти пешком и отсиживаться в укрытиях, пусть его видят те, кто убегают от швабов.
— Капитан Перич, почему вы оставили позиции? Что за сброд бежит по оврагу? Кто вам приказал оттянуть батальон? Несколько очередей, два шрапнельных снаряда — и готово, смазали пятки! Как вам удалось настолько разуверить солдат, что они убегают, едва завидев противника? Награждены за храбрость, вы? Когда? Ничего не стоит больше ваша медаль, капитан. Вы опозорили ее сегодня на Дренике. Я понимаю, но и вы запомните: девушка и солдат лишь однажды и навсегда теряют свою честь. Только им не дано раскаянием смыть свой позор. Немедленно соберите батальон и в течение часа подготовьте мне ответ на первый вопрос вашего несданного экзамена на чин майора.
Он ехал под грохот рвавшихся в лощинах снарядов, мимо оплывших окопов и вырванных с корнями пней, за которыми укрывались молчаливые солдаты, избегавшие смотреть ему в глаза.
— Помогай бог, герои! Почему, мужики, обувку не подлатаете? Отчего заплаты не положите на обгоревшие куртки? Что, вошь сильно донимает? Верно говоришь, ей тоже холодно. А как вы, ребята, считаете, по такой непогоде, в тумане, да в сказочном нашем царстве-государстве кому тяжелее, нам или швабам? Не спеши, парень, с ответом. Представь себе, что это ущелье не Драгобильским называют, а, скажем, Танедельским проходом. И ты понятия не имеешь, что там за горою. И где ночевать придется, и где утром глаза раскрывать. И обрыдло тебе все, что перед глазами, каждое дерево, каждая собака. Все чужое, и все против тебя. Офицер с пистолетом у тебя за спиной. И ты должен шагать вперед. И не понимаешь ты, почему убиваешь людей, почему тебя должны убить другие. Не выигрывают войну, капрал, одними пушками да снарядами. Войну проигрывают в душе. Там же ее прежде всего и выигрывают. Говори, говори, парень, что хотел сказать. Ты прав, сынок, мы должны быть готовы и к худшему. Знаете вы, от чего зависит, когда мы вернемся в Валево и Шабац? Вот так, усатый. Это зависит от того, сколько нас в Первой армии всерьез захотело и решило вернуться на Дрину. Если мы по-человечески сильно и твердо этого захотим, то через десять дней будем на своих старых рубежах. А разве, ей-богу ж, не лучше бить их в спину? Если будет продолжаться так, как сейчас, если они будут нам все время в спину стрелять, то до Моравы никому из нас живым не дойти.