Он ехал через кустарник, стряхивая снег с можжевельника, а впереди в густых ельниках закипала битва; навстречу попалась вяло шагавшая небольшая колонна.
— Слушай, фельдфебель, скажи мне, как отцу родному: кого лают солдаты? Как это никого? Не лают больше ни Пашича, ни державу, ни союзников? А меня? Если не можешь правду сказать, молчи. Не надо так, неладно, когда солдаты молчат. Разозли их на кого-нибудь. Пусть будут злыми и сварливыми. Но лучше на врага, чем на своих. А не захотят на Потиорека, нацеливай на меня. Много страху у твоих солдат накопилось, а? Как это не страшно? Тогда почему они так легко убегают? Не безразлично им, докуда бежать, нет. Если б ты сейчас дал команду в штыковую атаку пойти, пошли бы? Вот это нехорошо. Как ты считаешь: боится нас неприятель? Видишь, на это нужно внимание обратить. Чтоб ему все время страшно было, постоянно чтоб боялся. Непрерывно пугайте, как можете и как знаете, вынуждайте их бояться. Поручик, пожалуйста, подойдите ближе. Скажите, солдаты охочи до баб? Вы академию окончили, я вас хорошо знаю, говорите откровенно, я ведь не владыка. Вот это мне не нравится. Если мужики до баб охоты не имеют, то и свобода им ни к чему. Вам, поручик, задание: почаще напоминайте им о долге перед отечеством и о бабах, которые с середины лета до самого снега ждут их. Женщина и отечество неотделимы в любви, а лишь во времени. Известно — всему есть время и место.
Снаряды загнали его в овраг, и он оказался у полкового перевязочного пункта.
— Помогай бог, герои! Ну что, всем повязки наложили? Как же вы допустили, чтоб бинтов не было? Почему, доктор, на вашем пункте нет бинтов? У нас нет госпиталей, коек, чистых одеял, это можно понять. Но бинты, бинты, чтоб наложить на рану, должны быть. Поверьте мне, господин доктор, если государство не способно обеспечить своим раненым солдатам бинты для перевязки, то свобода для такой державы не имеет никакого значения. Сегодня к вечеру вы их получите. Да, в достаточном количестве. Вполне достаточном.
Ветер сыпал снег в глаза, он с трудом удерживался в седле, перестав чувствовать пальцы в сапогах; у него болел желудок, но он должен был, непременно был должен добраться до места перестрелки, там, позади букового леса, достичь землянки штаба батальона и увидеть взятых в плен неприятельских солдат.
— Пожалуйста, поручик, поинтересуйтесь у господ австрияков, что они ели последние дни? Хорошо. Есть ли у них больные? Ну от морозов, дождей, простуды? Мы им на Скотской горе гостиниц и казарм не оставляли. Спросите его, сильно ли солдаты кашляют? Врет немец. Он сам сдался или просто некуда было деваться? Вот поглядите, как у этой троицы изношены башмаки. Это хорошо. И шинелишки уже не для парада. Загляните им в сумки. Это вы сделали. И что обнаружили? Конечно, кусок черствой галеты. Пусть еще на один вопрос ответит этот господин фельдфебель. Он чех или немец? Пусть-ка нам сей храбрый мадьяр расскажет, как они волокут свои орудия по такой слякоти и снегу? Конечно, отстали. Очень хорошо. То ли еще будет. Они вообще здесь останутся.
От Малена доносилась артиллерийская канонада, ожесточенная, отрывистая винтовочная пальба; он сидел согнувшись в седле; на обратном пути в штаб попался обоз, застрявший в топи.
— Не колоти так свирепо скотину, солдат! Перестань. Позови ребят и вытащите телегу. Видишь, застряла. Четверку подпрягите. Как вы можете спокойно смотреть — у вола кровь из ноздрей идет? Что будем делать, если подохнет? Нет больше волов в Сербии. Всех собрали. Мужики, берегите скотину.
Под вечер в пургу вернулись в штаб, он с трудом дополз до своей комнаты с жаркой печуркой, пригласил профессора, чтоб не молчать, пока подоспеет донесение с Малена.
— Ну что вы, профессор. Оставьте слушателям академий Наполеона, Кутузова, Клаузевица… Больше всего сейчас моя армия нуждается в смехе и шутках. Их-то я и хочу слышать, и тогда назову вам день, могу об заклад биться, когда мы вернемся на Саву и Дрину. Если б наши несчастные солдаты нашли чему посмеяться, начали б шутить… Все бы по-другому пошло. Шуток и смеха, того, что более всего необходимо-измученному и исстрадавшемуся человеку, именно этого-та и нету у военных интендантов. Если б кто-нибудь мог создать такое, мой профессор… Я представлю вас к звезде Карагеоргия, если вам удастся чем-нибудь рассмешить наш угрюмый штаб армии. Серьезно говорю. Что тяжелее всего для командующего? Вероятно, самое тяжелое — соображать лучше противника. Да, глубже и дальновиднее думать. В этом я убежден. Нет, храбрость не всегда на войне является самым важным. Большинство людей обладает такой храбростью, чтобы жить и умереть. И ей-богу, люди наверняка обладают большим запасом храбрости, чем разумно и полезно. Работать головой, профессор. Вот что играет решающую роль на войне, профессор, вы и сами понимаете. Дьявольски мучительно думать. А думать нужно, нужно уметь думать в любых обстоятельствах. А кто умеет думать? Что слышно с Малена, подполковник? Из-за метели с самого полудня нет связи с Маленским отрядом? Я требую, чтобы каждые два часа мне докладывали о Малене. Вызовите Верховное командование и поинтересуйтесь, как обстоит дело с обещанием воеводы насчет того, что соседние армии перейдут в наступление. Затем передайте, что правый фланг нашей армии был сильно атакован и пришлось оставить кое-какие важные пункты. Если эти атаки не являются отвлекающим маневром, чтобы завтра обрушиться на наш левый фланг и на Мален, то Верховному командованию не потребуется особых усилий интеллекта, дабы понять замысел Потиорека. Швабы прорвут наш фронт в направлении на Горни-Милановац. Тогда конец Крагуевацу. Драгутин, у меня кончились яблоки! Дай, если не крупные. Я люблю мелкие.